Сломанная стрела

Не предавал ни дело, ни мечту,
но во главу угла поставил дело.
Перехватить пытался на лету
все стрелы, что меня казнить хотели.

Я их сломать старался, но они
упрямо гнулись. Разжимая пальцы.
И без тебя безумны были дни,
как Мендельсон
без свадебного вальса.

Ну а когда был правильным расчет,
те стрелы больно
в грудь мою вонзались…
Но мы с тобой не встретились еще,
счастливых слов друг другу не сказали.

Ухабами пугала колея…
Я осознал с тревогою и грустью,
что среди стрел одна была твоя –
Её узнал по стонущему хрусту.

Она нижнее, звонче, тоньше всех.
Теплом светилась и легко сломалась…
И я забыл, что радость – это смех.
И я забыл, что смех – вторая радость.

Увы, совсем не сказочный герой,
я отбиваю пагубные стрелы…
Перо ломаю, вновь беру перо,
чтобы слова мои тебя согрели.

А стрелы все летят со всех сторон.
Кто зло несет, то все равно
промажет…

Вдруг замечаю: юный Купидон
стрелой любви приветливо мне машет.

Под стук колес

Поезд плавно скорость набирает,
разрывая время и тоску.
И колеса эхом повторяют
с детства незабытое «ку-ку».

Хороводят за окном березы.
Бликами густой туман прошит…
И кукуют щедрые колеса
столько лет мне, сколько не прожить.

Война

Здесь скромен быт, как и сама квартира.
Последний грош здесь отдадут взаймы.
Здесь, кажется, царит избыток мира,
как после долгой и большой войны.

Хозяйка – хоть куда! На вид – москвичка,
да вот загар афганский выдает
и взгляд печальный, что не все отлично, —
беды с лихвой на много лет вперед.

Ах, как бы горе проскочило мимо,
так нет же, словно в «яблочко», в нее…
Когда сказали: «Все твои… На мине…»,
лишь выдавила тихо: «Нет, вранье…».

Который год грохочет канонада,
мерещится: кого-то взяли в плен…
Той женщине за мужество награда –
покой, уют, видавший виды плед,

доставшийся от мамы по наследству
(умели все же делать в старину!) …
И кукла, как живой свидетель детства,
с хозяйкой поседела в ту войну.

Снег в октябре

Как беззаботно весел детский смех.
Им по душе нейтральная погода.
И падает с восторгом первый снег
на желтизну осеннего ухода.

Как по команде, рынок опустел,
где полуслякоть, как полуобуза…
А снег, похожий на толченный мел,
посеребрил зеленые арбузы.

Хотя они на ядра и похожи,
их завезли без пропусков и виз.
Они, как люди, часто толстокожи
И тоже полосатые, как жизнь.

Сон и явь

Очнулся я от сладостного сна,
Чтоб снова утонуть в его блаженстве,
где терпеливо ждет меня она –
Прекрасная… прекраснее всех женщин.

Была и явь. И речка. В ней – Луна
ныряла, словно утлая лодчонка.
И что-то нежное шептала мне тогда
Красивая и юная девчонка.

Сердца стучали наши в унисон.
На первом плане был восторг и радость…
Я с головой ныряю в сладкий сон,
точнее в то, что от него осталось.

Коварная игра

Мы не играли роли,
мы любили
да так, что поперхнулся Купидон.
И Бога об одном
всегда молили –
помочь догнать
последний наш вагон.

Любовь, как жизнь –
коварная игра.
Бывает, в ней легко
Надежда тухнет…
Морзянкой «SOS» сигналит
мокрый кран
на овдовевшей
трехметровой кухне.

Дар жизни

Кто сказал, что жизнь –
прекрасный приз?
Чепуха! Не приз она – подарок.
Он – бесценный, нам достался даром,
он – судьбы балованной каприз.

Впрочем, у подарка есть цена, —
в этом мир пришли мы с криком,
с болью…
Все мы плод одной большой Любови.
Господом дарована она.

Разговор с сыном

Набрать свою непросто высоту.
Капризно-злое нынешнее племя…
Давай поговорим начистоту, —
мне кажется, сынок,
настало время.

Я, как и ты, все в жизни с боем брал,
в привычной суете не замечая
тревожный голос мамы,
что дрожал,
когда нас угощала крепким чаем.

Бывало, без причины, но грубил,
мальчишеским бахвальством
прикрываясь…
А сердце ведь одно у всех в груди.
Я тоже грешен. Каюсь, сын мой, каюсь!

Заботами ее не дорожа,
был скуп на нежность, теплоту улыбок.
Я много раз ошибки совершал.
Не повторяй, сынок, моих ошибок!

Что было проще: подойти, обнять,
к родной щеке своей
щекой прижаться…
Порой полжизни мало, чтоб понять,
какое это, сын, большое счастье.

Я рад, что ты счастливее меня:
взлетишь повыше, в горе не утонешь, —
Есть рядом мама. Не стыдись обнять
и голову уткнуть в ее ладони.

Почувствуешь, она вдруг, как цветок,
вся расцветет,
в глазах заплещет радость.
Прошу тебя: добрее стань, сынок,
и обретет твоя душа крылатость.

Рассветный луч

Я, если надо,
все перетерплю:
клеймо позора
и осколки славы.
Я подожгу
погасшую зарю,
чтобы рассвет
всегда был златоглавым.

Все чудеса
мне станут
по плечу.
Перечеркнув
взаимные обиды,
к тебе лучом
рассветным
прилечу
улыбку
на твоих губах
увидеть.

Весна любви


На календаре весна
Хоть природа и нагая —
Птицам нынче не до сна —
Гимн весне они слагают.

Солнце стало пригревать,
Пусть мороз еще лютует —
Нет причины горевать
Южный ветерок подует.

В пору северным ветрам
Убираться восвояси…
Светит солнышко с утра,
И, конечно, вывод ясен:

Календарная весна
Скоро сменится реальной;
Верхнюю одежду сняв,
Дамы станут сексуальней…

Захочется любви опять
Живой, святой, не быстротечной,
И целый мир душой обнять,
Как любимую за плечи.

Светлая грусть

Значит,
было так
Богу угодно:
не с тобой я,
а ты – не со мной…
Но в заснеженную погоду
ты окошко
чуть-чуть приоткрой.

Не поймешь,
не оценишь
спросонок:
я снежинкой,
как светлая грусть,
на щеку
упаду невесомо
и в слезинку твою
превращусь.

Я слушаю руки любимой

Ветви, прошу, не шумите,
ветры, летите мимо.
Птицы, потише кричите –
Я слушаю руки любимой.

Я рассчитаюсь с вами:
Веткам дам воду в корень,
Теплым дождем – с ветрами
С птицами – горстью зерен.

Только сейчас помолчите,
Дайте душе ранимой –
Руки любимой слышать
И во сне шептать ее имя.

Остановиться оглянуться

Он шел, кляня судьбину,
Злосчастную войну.
И чувствовал мужчина
огромную вину.
Перед детьми, любимой,
Что мир не уберег.
Безденежьем ранимой
Жены немой упрек,
Стоял перед глазами
И душу разрывал.
Горючими слезами,
Коль мог бы, зарыдал.
И вдруг увидел тело
С протянутой рукой.

То женщина смотрела
С надеждой и мольбой.
В глазах блестели слезы
Отчаянье и стыд,
Что стоя на морозе,
Приходится просить
Не стара, как видно,
Собою хороша.
Но ей до слез обидно,
Что нету ни гроша.

Пройдя уныло мимо,
Не бросил ничего
Стоп! Ей необходимо
Сочувствие его.
И тут он вспомнил маму,
Напутствие ее:
Нуждающимся самым
Дарить тепло свое.
В кармане сорок гривен –
Последние, что есть.
Но в нем заговорили
Сочувствие и честь.

Вернулся, извинился
И был поступку рад.
Вдруг рядом разорвался
Безжалостный снаряд…
Вот их везут в больницу
Бьет в мозг сирены вой.
Мог не остановиться,
Остался бы живой.
Остался бы здоровым,
Семью б приободрил.
Но на суде суровом,
Что б маме говорил?

Мы дорого заплатим за года

Нам кажется, что годы бесконечны,
И мнится, что мы вечно будем жить.
Не потому ль относимся беспечно
К тому, чем в жизни стоит дорожить?

Не ценим мы минуты и мгновенья,
Забыв про душу, ублажаем плоть,
И не питаем мы благоговенья
К тому, чем наделяет нас Господь.

Мы дорого заплатим за беспечность –
Здоровьем, жизнью, прерванной не в срок.
Безвременно нас Бог отправит в вечность
И к каждому проступку будет строг.

И каждого Он спросит несомненно:
«Ценил ли мной дарованную жизнь?
Отбрасывая, что второстепенно,
За каждое мгновение держись».

И память свою призовем…

Насилие, зло – властелины земли,
А честность, порядочность –
нынче в опале.
Как жаль: справедливость спасти не смогли,
А правду с добром мы беспечно проспали…

И жизнь стала пошлой, циничной игрой.
В ней тот побеждает, кто наглый без меры:
Кто ближнего с грязью смешал –
тот «герой»
Без совести, чести и проблесков веры…

Наш мир стал похож на пристанище зла,
В котором невежды всю власть захватили,
И хмурилось небо, и свет исчезал,
Но мудрые люди уже спохватились…

Давайте, друзья, засучив рукава,
Спасём от забвения лучшие чувства,
И память свою призовём, и права,
И веру в Великую силу искусства!

Ритм жизни

Ах, этих буден несуразный ритм!
Как будто что-то жизнь у нас украла…
Любимую чтоб счастьем одарить
На небе звёзд бывает мало.

Когда один – врагов не стая – рать!
Меня учили: всё, что есть, от Бога…
Жаль, что друзей по пальцам сосчитать
Одной руки бывает много.

Ну и что?

Мне сегодня нехорошо.
Но, бывало, гораздо хуже…
Ну и что,
Что мой поезд ушел?
Ну и что,
Что тебе не нужен,
Ну и что,
Что чужие глаза
Та прицельно
В тебя стреляют…
Ну и что,
Что шальная гроза
От меня тебя отнимает.
Ну и что,
Что все нынче не так…
Ну и что,
Что скворцы улетели…
Ну и что,
Что я снова –
Впросак?
Знаешь,
Просто
Мы повзрослели.

Чего ты хочешь сердце?

Чего ты хочешь сердце? Пожалей…
Пускай исчезнет боль из жизни нашей.
В меня так много брошено камней.
Что ни один из них уже не страшен.

Мы падаем, но все равно встаем,
Смеёмся над собой, хоть раны ноют…
В борьбе бескомпромиссной мы живем –
Так жизнь готовит к испытаньям новым.

И слава Богу, что отец и мать
В нас стержень несгибаемый вложили,
Иначе трудно было б выживать
в суровом и бездушном нашем мире.

Солнце — любимой

Солнце праздничнее невесты,
Коль сияет для нас двоих…
У тебя вместо сердца – песня,
У меня – не рожденный стих.

Ну, а если досталась горечь –
Злой подарок с чужого плеча –
У тебя вместо сердца – горе.
У меня – сплошная печаль.

Небеса – наш душевный спонсор.
Дайте вместе быть даже во сне!
Одарите любимую солнцем!
Ну а темень оставьте мне.

Жизнь берет свое!

Не бойся предстоящих перемен.
У них порой плохой пароль: «Измена»…
Пережила ты множество измен,
Переживешь и эту перемену.

Но душу никому не открывай.
Оберегай в ней все святое. Слышишь?
Пусть явно дышит осенью сентябрь, —
Весной от снега оголятся крыши.

На речке снова звонко хрустнет лед,
И зазвенят апрельские капели…
А это значит: жизнь свое берет.
И, черт возьми, мы ей не надоели!

Разлад

Опять не получился разговор,
Нетронутым остался поздний ужин…
Такое чувство – в дом забрался вор,
Как Фантомас, напялив маску мужа.

Он рыщет по заброшенным углам,
И роется среди интимных кружев,
Как будто что-то он запрятал там
И это что-то стало ему нужным.

И не поймешь: вина или упрек
В его глазах. Да это и не важно, —
Ведь все равно ему и невдомек
Случилось в доме большее, чем кража.

Надежность и покой унес другой.
Он расшатал накатанные рельсы.
И вспышкой, словно вольтовой дугой,
Обжег ее доверчивое сердце.

Опять не получился разговор.
И нужно начинать его, и страшно…
Как объяснить, кто вор, а кто – не вор,
Как отделить предательство от кражи?

В молчанку надоевшая игра,
Как нудный фильм из бесконечных серий…
На кухне снова протекает кран,
Настойчиво испытывая нервы.

Молюсь на женщину

Безбожник и хулитель всех законов,
На женщину молюсь, как на икону…
Она – мой Бог, спаситель, талисман,
Моей души мятущейся целитель…
Молчите, строки! Таинство храните, —
Я даже грусть по ней вам не отдам!
Клянусь стихом. Но слову изменяю,
И сам себя за это извиняю,
Ведь так боюсь услышать в тишине:
«Я разлюбила… Ты не нужен мне…»

В каждом яблоке – песня лета

В каждом яблоке – песня лета.
И задорная, и не очень…
Я пишу о любви либретто
по заказу бодрящей ночи.

И, счастливый, усну под утро
От тепла написанных строчек,
Понимая, как это трудно –
Быть аккордом бессонной ночи.

Код сердца

Жизнь – как игра. В ней важен каждой ход.
Свою, не доиграв, еще играю.
И сердцем твое сердце открываю
Потом боюсь: вдруг сменишь сердца код…

Ещё есть мысли, светлые мечты –
В них музыка моих стихотворений,
Великих зодчих вечные творенья,
А в беспокойном сердце только ты.

Пирс

Опять волна с волной играют в прятки,
невинную повинность отбывая…
Пирс – грубо на бок брошенная свая,
уткнулся в море, словно страж порядка.

Бывал я схож с видавшим виды
пирсом, —
прибой на мне плясал шальные
танцы…
Как черепаха, прятал тело в панцирь,
и сваей поперек волны ложился

Кому-то был надеждой на спасенье,
кому – на удивленье –
просто камнем…
Скала зависла тенью, будто Гамлет
у неба жалко просит всепрощенья.

Синица

Обманула? – Значит, заслужил.
Предала? – Я этого достоин:
сердцу твоему не дослужил,
так что храм любви мы не построим.

И не прячь улыбку в уголках
губ своих. Ехидство трудно спрятать…
Ты – журавль в небе. А в руках
та синица, что умеет плакать.

Ностальгия

Дочери Татьяне

В Эмиратах закат, как рана.
Может, этим похож на зарю…
Я с тобой говорю, Татьяна,
словно с мамой своей говорю.

Ты так с бабушкой своей схожа,
как рассвет на закат похож.
Я сейчас далеко, но все же
кто роднее, не разберешь.

Ты улыбкой и статью вышла,
продлеваешь наш славный род:
продолженье меня – твой Миша, —
значит, род наш не пропадет.

… А в саду родословном нашем
так же яблоки ветки гнут…
Чьи-то голуби крыльями машут —
мне привет свой из детства шлют.

… Небеса в Эмиратах, как своды,
а под ними – воздух поет…
В загранпаспорте твое фото,
как прописка в сердце моем.

Счастливый случай

Не любовница, не жена,
ты тот самый счастливый случай,
когда чувствую: стану лучше, —
ты ведь мною заражена.

Ты готова хоть под венец,
сладко дышишь весной в лицо мне…
Кто судьбою был раскольцован,
тот не верит в судьбу колец…

Не любовница, не жена,
но дороже обеих сразу…
И хмелеет от счастья разум, —
все сильнее ты мне нужна.

На брудершафт

Мы еще на брудершафт не пили.
И пусть это действо впереди,
слово «пить» созвучно – «бередить»,
если в жизни часто подводили,

липко в душу лезли с первым «ты»,
в ней бесцеремонно ковырялись…
Сколько раз мы в людях ошибались,
доверяя тайны и мечты.

Мы еще на брудершафт не пили.
Не спешим переступить ту грань,
за которой слово, как игра:
в «ты» сыграли и горшки разбили.

Мы еще на брудершафт не пили,
потому общаемся на «Вы»…
Когда в небе много синевы –
на земле всегда чуть меньше пыли.

Мисхор

Как знамение, именье,
где затравленные дни,
догоревшие поленья,
догнивающие пни.

Все, что было, то уплыло.
Время вспять не повернуть.
Только былью, словно пылью,
родовой засыпан путь.

А дубы – аристократы
мудро листьями шуршат.
Перелистывая даты.
помнят горечь многих дат.

Перепуганное бегство
от бушующих знамен.
Невеселое наследство –
есть именья. Не имен.

Дальний свет не станет ближним,
не ослепит нам глаза…
Доживают под Парижем
и графини, и князья…

Я к Мисхору прикоснулся.
Понял слово «хорошо»
деревенским ровным пульсом,
городской больной душой.

А именье, как спасенье
на опасном рубеже.
Здесь приходит исцеленье
моей раненой душе.

Спешим

Спешим спешить…
Торопимся куда-то,
своих не отмечая главных дат.
Спешим друзьям
дарить подарки к датам,
и за друзей
врагам долги отдать.
Простую правду,
как краюху хлеба,
от сложной кривды
смело отломив,
заметить, как на добром
синем небе
вдруг появилась
грозовая нить.
И огорчиться.
А потом придумать, чтобы гроза
была не так страшна…
И, если нужно,
сердцем лечь на дуло,
чтоб не взорвалась
криком тишина.

Спешим спешить…
Как будто бы две жизни,
ну, минимум одна,
в запасе есть…
Легко изобретаем
чудо-мысли,
и дарим их,
как радостную весть.
И веруем,
что это нам зачтется
на самом
справедливейшем суде…
А солнце
теребит лучи, как четки.
И мы,
как белки
снова в суете.

Донбасс – моя столица

Кому Нью-Йорк, Париж…
Моя столица —
где первый в жизни
я построил дом.
Где первая
певучая
страница,
как первый луч
за маминым окном.
Где суждено мне
в детях повториться,
хмелеть от милых
и счастливых лиц.
И я горжусь:
Донбасс –
моя столица
и что в Донбассе
много есть столиц.

Когда на пятки наступает время

Когда на пятки
наступает время,
тогда друзья
становятся врагами,
ну а враги – постылыми друзьями.
И это не услада.
Это бремя,
какому, как цыганке,
трудно верить.
Как и судье,
что прожил жизнь без взяток…
Так больно биться лбом
о вражий берег,
чтоб сбросить время
с обнаженных пяток.

Цена улыбки

Я, если надо,
все перетерплю:
клеймо позора
и осколки славы.
Я подожгу
погасшую зарю,
чтобы рассвет
всегда был
златоглавым.

Все чудеса
мне станут
по плечу.
Перечеркнув
взаимные обиды,
к тебе лучом
рассветным
прилечу
улыбку
на твоих губах
увидеть.

Сердце с рассудком спорит

Что имею и что наживу я,
все отдам за строку ножевую…

Пусть она заштормит твою душу,
перережет пусть горло горю…
Так бросается море на сушу,
так бросается суша на море.

И ломается воле судеб,
разъедает плесень обитель…
Победителей – знаю – не судят,
но не знаю, кто победитель…

Облака трещат грозовые, —
это сердце с рассудком спорит.
Грех возьму за стихи ножевые, —
ты и суша моя, и море.

Из цикла «Творчество»

Тихое слово

Самолетная точка
отдалась высоте…
Рвется швейная строчка,
если нитки не те.

Зреет тихое слово, —
громогласно оно!
Для раздумий – основа,
для стихов – полотно.

 

Хмельная музыка стиха

Я ищу мелодию в стихе,
но бывает,
словно не поется.
Спотыкаясь,
в строчке нервно бьется,
выбиваясь
из привычных схем.

Разбавляю музыкой слова.
Им дарю
диезы и бемоли.
Когда строчка
вырвется на волю,
в невесомость
сходу голова…

Я хмельную музыку стиха
слышу,
но не вижу ее крылья.
И летит
над небылью и былью
песенная
звонкая строка.

Творцы

«… Из сарая, как из ангара,
рвется к звездам моя душа»
Ю. Лебедь

Пустоцветы на солнце сгорают,
сорно портят парной чернозем…
А тебе даже в старом сарае
гулкий чудится аэродром.

На себя и на лето не сетуй, —
мастера вы торить и творить…
Словно яблоки, солнечным светом
наливаются строчки твои.

Ах, как щедро они плодоносят!
Нет корысти в них, злобы и лжи.
… На бумаге, как на подносе,
нечервивое слово лежит.

Сердца стук

У зимы серебряное счастье.
Хрупкое, как первый тонкий лед.
Все проходит.
С холодом прощаться
призовет нас птичий перелет.

… Над землею лебеди проплыли.
(Боже, сохрани их, не губи!)
Чувствую:
растут у сердца крылья
для полета и большой любви.

А по-детски солнцу улыбаться
переучат теплые лучи.
И пойму я: это также счастье,
когда сердце крыльями стучит.

Звездные мечты

Иду навстречу властному огню.
Совсем не рано,
но еще не поздно.
Как ветку вишни,
небо наклоню,
чтобы ты с него
легко срывала звезды.

Я – сильный.
И мне это по плечу.
Способен я
на большее, пожалуй…
Да только очень многого хочу:
вписать твою звезду
в свои Стожары.

В страну грёз

Засыпает мое сокровище,
отплывает в сладкую сказку…
Ну а мне тревожно становится,
как еще не бывало ни разу.

Словно кто-то чужой, неласковый
оказался в той сказке раньше,
заготовил всякие пакости,
пересыпал всю правду фальшью,

перекрасил белое в черное,
Юг поставил туда, где Север.
Из живой воды сделал мертвую…
Огнедышит трехглавый Цербер.

И мне страшно. Все время кажется:
этот кто-то рвет злобно небо,
и над сказочным сном куражится, —
в нем хрипит, задыхаясь, лебедь…

Травы чахнут, реки потрескались, —
дышат пылью сухие русла…
Стало в сказке совсем невесело,
и без струн онемели гусли…

… Это ж надо такому пригрезиться!
Впрочем, с явью немало сходства…
И молюсь я на свет полумесяца.
Ну а что еще остается?

Спи, родное мое сокровище,
стань доверчива солнцу, людям…
Утром мир, как окошко, откроется,
и пусть будет он добрым чудом!

В этом мире я миру не нужен

Я поставил на карту удачу,
и бабло, и ворованный крест.
Показалось: средь песен и плача
ты достойнее лучших невест.

Ну а если вдруг все проиграю,
то с обрыва в обрыв головой…
Я с тобой был на краешке рая,
думал: ад обошел стороной.

Счастлив был, что кому-то я нужен,
если хоть с кем-то словцом
перекинуться…
За три моря осталась гостиница
и пропахший тоской званый ужин.

Мне казалось, что я тогда выжил,
есть подруга, а будет женой…
Как лимон, был предательски выжат.
Все разрушено, все сожжено…

И не мне поют птицы в полесье.
Я сегодня не там, где вчера.
Я опять при чужом интересе —
ни бабла, ни кола, ни двора.

В этом мире я миру не нужен,
снова не с кем словцом перекинуться.
Нары мне заменяют гостиницу,
а похлебка и есть званый ужин.

Полутона

… И вовсе я не волк в овечьей шкуре,
но стать меня кисейным не проси.
Луна, как лампа в желтом абажуре,
над садом очарованным висит.

И тени надвигаются на лица,
и созревают мысли без купюр…
Придет рассвет. И сказка повторится:
вновь станет белым желтый абажур.

Ночные стихи

Я не стыжусь своих ночных стихов.
Они сырые, но зато честнее
придуманных тобой красивых слов.
От них хмелеют. И от них трезвеют.

Поправлю утром бьющую строку
и слова заменю на ранг повыше…
Поверю, что я многое смогу,
и ты меня, хоть поздно, но услышишь.

Ты- женщина. Бываешь не права,
когда с рассудком сердце плохо дружит…
Мне кажется, что все твои слова
подсказывают, как тебе я нужен.

Ты — женщина. И гордость, и порок.
Ты — женщина, что мало и так много…
Я потому забыть тебя не смог,
что без тебя скучна моя дорога.

Ты не сказала главных честных слов.
Ты отмолчалась. Стала безучастной…Прости, но если существует зло,
хоть чуточку, но ты к нему причастна.

Тесты времени

Нас время проверяет на излом
бумагой. У нее подельник — лакмус…
Нас гнут к земле, а мы опять встаем,
с предателей страны срывая маски.

Мы — Ваньки — встаньки, чудо — чудаки,
мы — буратины, что в воде не тонут,
но мы сгораем в поисках строки,
желаем познакомиться с фантомом,

и доказать, что нам дороже честь.
Мы — за свободу, но мы против мести…
А время предлагает старый тест —
на доброту, порядочность и честность.

До небес возносить Женщину

Не бывает святее обычая,
чем светло прославлять вечное.
От ударов судьбы не бычиться,
до небес возносить Женщину.

Не ходить все вокруг да около,
а кричать о Любви крыльями!
Ну а если молчать, как колокол,
у какого язык вырвали.

Не спорю что с улыбкой веселей

Ты говоришь:
— Не хмурься, улыбнись!
Тебя улыбка делает моложе…

Я – не актер.
Я не могу на «бис»
с годами стал и сдержанней,
и строже.

Не спорю,
что с улыбкой веселей.
Улыбка – свет.
Ему бездонно литься…
Страшны гримасы
преданных друзей,
что примеряют шутовские лица.

Еще страшнее.
Сердца нервный стук.
Ожог души.
Он хуже всяких пыток…

Сегодня предал
мой вчерашний друг.
Мне больно. Горько.
И не до улыбок.