Сломанная стрела

Не предавал ни дело, ни мечту,
но во главу угла поставил дело.
Перехватить пытался на лету
все стрелы, что меня казнить хотели.

Я их сломать старался, но они
упрямо гнулись. Разжимая пальцы.
И без тебя безумны были дни,
как Мендельсон
без свадебного вальса.

Ну а когда был правильным расчет,
те стрелы больно
в грудь мою вонзались…
Но мы с тобой не встретились еще,
счастливых слов друг другу не сказали.

Ухабами пугала колея…
Я осознал с тревогою и грустью,
что среди стрел одна была твоя –
Её узнал по стонущему хрусту.

Она нижнее, звонче, тоньше всех.
Теплом светилась и легко сломалась…
И я забыл, что радость – это смех.
И я забыл, что смех – вторая радость.

Увы, совсем не сказочный герой,
я отбиваю пагубные стрелы…
Перо ломаю, вновь беру перо,
чтобы слова мои тебя согрели.

А стрелы все летят со всех сторон.
Кто зло несет, то все равно
промажет…

Вдруг замечаю: юный Купидон
стрелой любви приветливо мне машет.

Под стук колес

Поезд плавно скорость набирает,
разрывая время и тоску.
И колеса эхом повторяют
с детства незабытое «ку-ку».

Хороводят за окном березы.
Бликами густой туман прошит…
И кукуют щедрые колеса
столько лет мне, сколько не прожить.

Пирс

Опять волна с волной играют в прятки,
невинную повинность отбывая…
Пирс – грубо на бок брошенная свая,
уткнулся в море, словно страж порядка.

Бывал я схож с видавшим виды
пирсом, —
прибой на мне плясал шальные
танцы…
Как черепаха, прятал тело в панцирь,
и сваей поперек волны ложился

Кому-то был надеждой на спасенье,
кому – на удивленье –
просто камнем…
Скала зависла тенью, будто Гамлет
у неба жалко просит всепрощенья.

Синица

Обманула? – Значит, заслужил.
Предала? – Я этого достоин:
сердцу твоему не дослужил,
так что храм любви мы не построим.

И не прячь улыбку в уголках
губ своих. Ехидство трудно спрятать…
Ты – журавль в небе. А в руках
та синица, что умеет плакать.

Ностальгия

Дочери Татьяне

В Эмиратах закат, как рана.
Может, этим похож на зарю…
Я с тобой говорю, Татьяна,
словно с мамой своей говорю.

Ты так с бабушкой своей схожа,
как рассвет на закат похож.
Я сейчас далеко, но все же
кто роднее, не разберешь.

Ты улыбкой и статью вышла,
продлеваешь наш славный род:
продолженье меня – твой Миша, —
значит, род наш не пропадет.

… А в саду родословном нашем
так же яблоки ветки гнут…
Чьи-то голуби крыльями машут —
мне привет свой из детства шлют.

… Небеса в Эмиратах, как своды,
а под ними – воздух поет…
В загранпаспорте твое фото,
как прописка в сердце моем.

Счастливый случай

Не любовница, не жена,
ты тот самый счастливый случай,
когда чувствую: стану лучше, —
ты ведь мною заражена.

Ты готова хоть под венец,
сладко дышишь весной в лицо мне…
Кто судьбою был раскольцован,
тот не верит в судьбу колец…

Не любовница, не жена,
но дороже обеих сразу…
И хмелеет от счастья разум, —
все сильнее ты мне нужна.

На брудершафт

Мы еще на брудершафт не пили.
И пусть это действо впереди,
слово «пить» созвучно – «бередить»,
если в жизни часто подводили,

липко в душу лезли с первым «ты»,
в ней бесцеремонно ковырялись…
Сколько раз мы в людях ошибались,
доверяя тайны и мечты.

Мы еще на брудершафт не пили.
Не спешим переступить ту грань,
за которой слово, как игра:
в «ты» сыграли и горшки разбили.

Мы еще на брудершафт не пили,
потому общаемся на «Вы»…
Когда в небе много синевы –
на земле всегда чуть меньше пыли.

Мисхор

Как знамение, именье,
где затравленные дни,
догоревшие поленья,
догнивающие пни.

Все, что было, то уплыло.
Время вспять не повернуть.
Только былью, словно пылью,
родовой засыпан путь.

А дубы – аристократы
мудро листьями шуршат.
Перелистывая даты.
помнят горечь многих дат.

Перепуганное бегство
от бушующих знамен.
Невеселое наследство –
есть именья. Не имен.

Дальний свет не станет ближним,
не ослепит нам глаза…
Доживают под Парижем
и графини, и князья…

Я к Мисхору прикоснулся.
Понял слово «хорошо»
деревенским ровным пульсом,
городской больной душой.

А именье, как спасенье
на опасном рубеже.
Здесь приходит исцеленье
моей раненой душе.

Спешим

Спешим спешить…
Торопимся куда-то,
своих не отмечая главных дат.
Спешим друзьям
дарить подарки к датам,
и за друзей
врагам долги отдать.
Простую правду,
как краюху хлеба,
от сложной кривды
смело отломив,
заметить, как на добром
синем небе
вдруг появилась
грозовая нить.
И огорчиться.
А потом придумать, чтобы гроза
была не так страшна…
И, если нужно,
сердцем лечь на дуло,
чтоб не взорвалась
криком тишина.

Спешим спешить…
Как будто бы две жизни,
ну, минимум одна,
в запасе есть…
Легко изобретаем
чудо-мысли,
и дарим их,
как радостную весть.
И веруем,
что это нам зачтется
на самом
справедливейшем суде…
А солнце
теребит лучи, как четки.
И мы,
как белки
снова в суете.

Донбасс – моя столица

Кому Нью-Йорк, Париж…
Моя столица —
где первый в жизни
я построил дом.
Где первая
певучая
страница,
как первый луч
за маминым окном.
Где суждено мне
в детях повториться,
хмелеть от милых
и счастливых лиц.
И я горжусь:
Донбасс –
моя столица
и что в Донбассе
много есть столиц.

Когда на пятки наступает время

Когда на пятки
наступает время,
тогда друзья
становятся врагами,
ну а враги – постылыми друзьями.
И это не услада.
Это бремя,
какому, как цыганке,
трудно верить.
Как и судье,
что прожил жизнь без взяток…
Так больно биться лбом
о вражий берег,
чтоб сбросить время
с обнаженных пяток.

Цена улыбки

Я, если надо,
все перетерплю:
клеймо позора
и осколки славы.
Я подожгу
погасшую зарю,
чтобы рассвет
всегда был
златоглавым.

Все чудеса
мне станут
по плечу.
Перечеркнув
взаимные обиды,
к тебе лучом
рассветным
прилечу
улыбку
на твоих губах
увидеть.

Сердце с рассудком спорит

Что имею и что наживу я,
все отдам за строку ножевую…

Пусть она заштормит твою душу,
перережет пусть горло горю…
Так бросается море на сушу,
так бросается суша на море.

И ломается воле судеб,
разъедает плесень обитель…
Победителей – знаю – не судят,
но не знаю, кто победитель…

Облака трещат грозовые, —
это сердце с рассудком спорит.
Грех возьму за стихи ножевые, —
ты и суша моя, и море.

Из цикла «Творчество»

Тихое слово

Самолетная точка
отдалась высоте…
Рвется швейная строчка,
если нитки не те.

Зреет тихое слово, —
громогласно оно!
Для раздумий – основа,
для стихов – полотно.

 

Хмельная музыка стиха

Я ищу мелодию в стихе,
но бывает,
словно не поется.
Спотыкаясь,
в строчке нервно бьется,
выбиваясь
из привычных схем.

Разбавляю музыкой слова.
Им дарю
диезы и бемоли.
Когда строчка
вырвется на волю,
в невесомость
сходу голова…

Я хмельную музыку стиха
слышу,
но не вижу ее крылья.
И летит
над небылью и былью
песенная
звонкая строка.

Творцы

«… Из сарая, как из ангара,
рвется к звездам моя душа»
Ю. Лебедь

Пустоцветы на солнце сгорают,
сорно портят парной чернозем…
А тебе даже в старом сарае
гулкий чудится аэродром.

На себя и на лето не сетуй, —
мастера вы торить и творить…
Словно яблоки, солнечным светом
наливаются строчки твои.

Ах, как щедро они плодоносят!
Нет корысти в них, злобы и лжи.
… На бумаге, как на подносе,
нечервивое слово лежит.

Сердца стук

У зимы серебряное счастье.
Хрупкое, как первый тонкий лед.
Все проходит.
С холодом прощаться
призовет нас птичий перелет.

… Над землею лебеди проплыли.
(Боже, сохрани их, не губи!)
Чувствую:
растут у сердца крылья
для полета и большой любви.

А по-детски солнцу улыбаться
переучат теплые лучи.
И пойму я: это также счастье,
когда сердце крыльями стучит.

Звездные мечты

Иду навстречу властному огню.
Совсем не рано,
но еще не поздно.
Как ветку вишни,
небо наклоню,
чтобы ты с него
легко срывала звезды.

Я – сильный.
И мне это по плечу.
Способен я
на большее, пожалуй…
Да только очень многого хочу:
вписать твою звезду
в свои Стожары.

В страну грёз

Засыпает мое сокровище,
отплывает в сладкую сказку…
Ну а мне тревожно становится,
как еще не бывало ни разу.

Словно кто-то чужой, неласковый
оказался в той сказке раньше,
заготовил всякие пакости,
пересыпал всю правду фальшью,

перекрасил белое в черное,
Юг поставил туда, где Север.
Из живой воды сделал мертвую…
Огнедышит трехглавый Цербер.

И мне страшно. Все время кажется:
этот кто-то рвет злобно небо,
и над сказочным сном куражится, —
в нем хрипит, задыхаясь, лебедь…

Травы чахнут, реки потрескались, —
дышат пылью сухие русла…
Стало в сказке совсем невесело,
и без струн онемели гусли…

… Это ж надо такому пригрезиться!
Впрочем, с явью немало сходства…
И молюсь я на свет полумесяца.
Ну а что еще остается?

Спи, родное мое сокровище,
стань доверчива солнцу, людям…
Утром мир, как окошко, откроется,
и пусть будет он добрым чудом!

Не спорю что с улыбкой веселей

Ты говоришь:
— Не хмурься, улыбнись!
Тебя улыбка делает моложе…

Я – не актер.
Я не могу на «бис»
с годами стал и сдержанней,
и строже.

Не спорю,
что с улыбкой веселей.
Улыбка – свет.
Ему бездонно литься…
Страшны гримасы
преданных друзей,
что примеряют шутовские лица.

Еще страшнее.
Сердца нервный стук.
Ожог души.
Он хуже всяких пыток…

Сегодня предал
мой вчерашний друг.
Мне больно. Горько.
И не до улыбок.

Судьбой мне напророчен вечный бой

Из колчана не стрелы, а слова
я доставал. Казалось, был спокоен.
Но как струна, звенела тетива,
напоминая: нет родства с покоем.

Суров закон любви и нелюбви.
Слова жестоки, все теснее рамки.
Отныне все признания твои
похожи на исчерканные гранки.

Судьбой мне напророчен вечный бой.
Победы в нем – вот вся моя награда.
Как трудно боль делить
с самим собой.
И как легко делить с другими радость.

Да вот делить-то не с кем. А друзей,
как кот наплакал…
Расшалились нервы…
Когда-нибудь откроется музей
для невезучих.
Я в нем буду первым.

Что ж горестно бунтует голова?
Ах, да! Нам не бывать отныне вместе.
И не звенит душа, как тетива…
Все просто так.
Из разного мы теста.

И продолжая жить минувшим днем

День суетой напичкан, как арбуз,
где тесно семечкам
да некуда им деться…
Я вам еще возможно пригожусь,
как старое испытанное средство.

И продолжая жить минувшим днем,
на одинокий пень сажусь устало.
И понимаю: именно на нем
перед заходом солнце отдыхало.

Триптих

Вчера

Себя ругая и коря,
во мне плясал дух бунтаря.

Он, как змея, шипел и жалил,
отчаянно семь шкур сменил,
бесился, как соседский Шарик,
и рвал ошейные ремни.

Как будто проверял на прочность
чужие лозунги – слова…
Он мне такое напророчил –
чугунной стала голова.

Была на грани обнищанья
душа, как ручка без чернил…
Давили узы обещаний
больней, чем цепи и ремни.

Отсыревал в стволе заряд…
Я – как расстрелянный «Варяг».

Команда есть, но бродит смута,
между лопаток – липкий страх…
Бесцветный флаг стал почему-то
и был вообще ли это флаг?

И ничего не изменилось:
как прежде, на надежде спрос,
пропахли грустью именины,
все так же зол соседский пес.

И умудрился поскользнуться –
не знаю на какой из шкур.
А надо б знать. Но оглянуться –
устроить глупый перекур

нелепой гонке, что по кругу,
круг – попытаться разорвать…
Отчаянье – не выдать другу,
ведь выдавать, что воровать…

Печальна участь бунтаря,
где я – потопленный «Варяг»,

который всплыть, увы, не сможет,
в грязи завязывать – не та честь.
Пытаюсь нервно перемножить
все то, что было на что есть,

и не менять лицо на маску,
от счастья не сойти с ума…

На небе больно звезды гаснут,
а месяц – модная сума.

 

Сегодня

На волну набегает волна
доказать, что главнее она…

Ох, негоже с народом так.
Недовольство нарывом зреет,
и повис оскорбленный флаг,
как обрывок веревки на шее…

 

Завтра

Много в судне рваных отметин,
сбит компас, да и корпус помят…

Где вы, вера, попутный ветер
и умение парус поднять?

Время

Только тот обретает, кто отчаянно ищет.
— Здесь Свободу дают?
Я за кем? Ах, простите, за вами?..

Время – самый богатый
и преданный нищий.
Коль и выдаст взаймы,
Все равно, как цыганка, обманет…

Люди — не боги

Горечь дождей осенних
тонет в бездонных лужах
Крайний – не значит последний,
многим гораздо хуже.

Бытом, как плетью, биты,
редко смотрим под ноги…
Одолевают обиды, —
люди ведь мы, не боги.

Нежный твой взгляд со мною –
лучший целитель нервов…
Я шевелю туфлею
в луже созвездье Девы.

Встреча с детством

Взят косогор. За ним – мое село.
Глушу мотор. Пешком в село —
спокойней…
Меня сюда сегодня занесло
желание молчать, как у иконы.

Желанье тишины и волшебства
и нужного, как воздух,
покаянья…
Воспоминаний первого свиданья
и всех, давно не помнящих родства.

Вдруг сознаю, что все-таки боюсь
сюда, коль долго не был,
возвращаться…
Здесь запах яблок, патоки и счастья,
здесь, как родник,
чиста по детству грусть.

… Вот окнами блеснул отцовский дом
(он до сих хранит
мой детский топот…)
Радушно мне кивнул ровесник – тополь,
и подмигнул волною водоем.

Признали…
Знать, жива святая нить…

И я забыл слова своих молитв

Рассвет

Так нелегко беду отбросить прочь,
как истину искать
в безумном споре…
Но снова утро отпускает ночь,
меняя полусонные дозоры.

И мрачное легко сойдет на нет
(заслуга ночи есть,
конечно, в этом).
Застенчиво-улыбчивый рассвет —
воистину восьмое чудо света.

Всмотрись в него
до влажности в глазах
и задохнешься умопомраченьем…
Витают в небе то ли голоса,
то ли слова для стихотворенья.

Лови их смело, собирай, лепи,
как ласточка свое жилище лепит…
Но Боже упаси быть вне любви!
Все остальное – это детский лепет.

В глазах любимой зажигая свет,
пленный юным, как цветок,
рассветом,
вдруг понимаешь:
всемогущ рассвет —
воистину восьмое чудо света.

Грустная картина

Все гладко на словах,
а вот на деле
картины и правдивей,
и грустней…
И все-таки
по-птичьи
птицы делят
объедки,
что остались от людей.

Но я сегодня
подсмотрел такое,
что не могу
прийти в себя
никак, —
по-свойски бомж
дрожащею рукою
хлеб отнимал
у дремлющих собак.

Песня луговая

Летит песня в зенит,
как ведро вглубь колодца.
А когда отзвенит,
чистым звуком вернется.

Так ромашки в степи
лепестками гадают:
им цвести – не цвести…
И опять расцветают!

Дугой выгнулся луг
на окраине рая.
И мальчишка на лук
тетиву примеряет.

Тетива, как струна,
новой песней забьется…
С добрым утром, страна,
где луга и колодцы!

Котлован

Задумка хороша была: построить
в провинции многоэтажный дом.
Решение до мудрости простое, —
чтоб жили ветераны в доме том

последней мировой. Пусть их и мало,
но город задыхался без жилья…
Идея долго путь свой пробивала
среди невежд, чиновников, жулья.

Замолвлено откуда надо слово.
У проектантов пухла голова.
И смета, и расчеты – все готово,
и раньше срока вырыт котлован.

Все как по маслу шло.
Точней – по плану
(тот проиграл, кто бился об заклад).
В любом из планов есть свои изъяны,
но этот «зарубил» простой прораб.

Он так рычал, как без солярки трактор,
и клялся, что не станет строить дом…
Прораба сняли.
«Пакостный характер», —
так объяснил угодливый профком.

Чтоб убедиться, кто кого обидел,
известно всем: один неправ из двух —
приехал я на стройку и увидел
картину, что перехватила дух.

У котлована – любопытства ради –
казалось, городок сошелся весь.
Молва всегда чуть-чуть,
но ближе к правде,
а тут такая тягостная весть:

нашли в земле останки человечьи,
да много так, что их не сосчитать.
В руках у женщин я заметил свечи
и боль в глазах, какую не унять…

Покоились тела под ковылями
с неведомо каких далеких пор…
Кто говорит: фашисты расстреляли,
кто утверждает: был повальный мор…

Америки, я знаю, не открою,
но все-таки душа огнем горит:
да здесь не дом – здесь лучше
храм построить,
ведь существует Спас, что на крови!

Картина эта в памяти не стерлась.
Когда от котлована отходил,
я испытал вдруг за прораба гордость
и стыд, что даже имя не спросил.

Весна

Каждый день
неземные поделки,
как подарки природы зиме…
А весна —
что капризная девка
с семью пятницами на уме.

И несет запоздалая почта
нехорошие вести о том,
что на ветках
проклюнулись почки,
а колючий мороз…
за углом.

Бумажный храм

Когда-нибудь я свой построю храм
по чертежам,
придуманным не мною.
Секрет их никому я не открою,
как и саму идею не отдам.

А, впрочем, суть,
нечаянно, но выдал
своей, как я, доверчивой строке.
В душе лелею будущий макет.
Он слишком прост.
Но это только с виду.

Внутри как гром, гремят колокола,
и кажется, зовут подняться павших.
Споткнувшихся,
заблудшихся и падших,
чтоб грусть по ним была всегда светла.

Когда-нибудь я свой построю храм,
чтобы найти своей душе спасенье,
уверовать: да будет воскресенье,
и каждому воздастся по делам.

Все чаще в чубе блещет серебро
(похоже, зрелость тоже
в плен сдается)…
Кто хоть однажды совершил добро,
оно, как эхо, много раз вернется!

Когда-нибудь я свой построю храм,
ведь что ни говорите, я – строитель.
А если не получится, — простите
за то, что я сожгу бумажный хлам.

Бумажный храм для праведного дня
сожгу. И этим клятву не нарушу,
ведь если строчки не согревали душу,
пусть греется душа хоть у огня.

Из цикла «ХХ век»

Ждали милости от природы,
уповали на мудрость вождей…
Отстучали, как маятник, годы –
время радуг и летний дождей.

До седьмого горбатились пота,
на ромашках успев погадать…
Изнуряла любая работа –
не умела не изнурять.

Но она не была подневольной –
свет в туннеле – всегда впереди…
Почему же предательски больно
потыкается сердце в груди?

Как умели, влюблялись, любили
так безумно, как, может, нельзя…
Мы вождей неумело лепили
и природу губили зазря.

***

Не зная броду,
все же лезли в воду
с надеждой
на извечное «авось» …

Балладу часто
называли одой,
без лошадей
тянули в гору воз.

 

Назло врагам
лаптями щи хлебали.

В атаку шли не прячась,
в полный рост.

И падали на землю
меж хлебами,
последний взгляд
направив к свету звезд.

 

На веру принимали:
все мы – гости.

Захлебывалась
траурная медь…

И опускались звезды
на погосты,
чтоб из земли их
лучше рассмотреть.

 

Баллада о бараке

Мы подрулили к ветхому бараку.
Как водится, с парадной стороны…
— Он крайний.
И давно снести пора бы
позорное пристанище страны.

Напарник зол: достали хозактивы,
сказалась ночь на шахте, что без сна…
И он, конечно,
бросил не со зла
на свет страны
и грустной перспективы.

По сути он был прав.
Конечно, прав был! —
видок барака – больше, чем угрюм…
Хотелось исключения из правил,
что будоражит память, сердце, ум.

Хотелось в невозможное поверить,
хотелось, чтобы все, как у людей…
И встретил нас
за старой дряхлой дверью
двухцветный мир
из горько-сладких дней…

Как божьи одуванчики, старушки –
рядком, на старых лавках вдоль стены.
И пирамиды – пестрые подушки –
на всех кроватях. Признак старины.

Все одногодки. Или однолетки.
Все далеки от кривды и греха…
А в центре – на потертой табуретке
старик в сердцах растягивал меха.

И песня расползалась, словно тесто
пыталось из кастрюли уползти.
О том, как кто-то обещал невесту
в глухую ночь на дрогах увезти.

Свеча давно покорно догорела,
оплавив воском лопнуший стакан.
И был баян похож на батарею,
что согревала душу старикам.

Пустые стены. Ни одной картинки.
И взгляды отрешены и черны.
Казалось, мы попали на поминки
последнего пристанища страны.

Труднее не бывает разговора,
когда в ответ – такая тишина,
как после рокового приговора,
и жизнь давно на смерть обречена.

Где взять слова для теплого участья?
Но старики все поняли без слов,
что не барак – их родину, их счастье,
их горе, их любовь сдают не слом.

И замелькала, словно кинолента,
святая память – все богатства их…
Вот озорно смеются Петька с Ленкой, —
какой ни есть, а все-таки жених!

Вот тетя Клава – добрая колдунья —
пророчица всегда везучих дел…
Когда ее хозяин лег на дуло,
то Колька – самый младший — поседел.

На кирпичах отметины, как раны,
и много значит самый малый знак…
В гробу вернулся Петька из Афгана,
а Ленку не сумел спасти барак…

Федот хоть пьет, но чтит святую дату –
он воевал во имя того дня…
Саур– Могила выдала солдату
медаль, баян, два личных костыля.

И знают все, о чем баян тоскует:
здесь живы всех ушедших голоса…
Федот – шутник: «А я по поцелуям
всех помню. Молодым бывал и сам…»

Смотрю я на морщинистые лица,
на худенькие руки стариков…
И хочется им низко поклониться,
как будто с каждым я сто лет знаком.

Я с ними понял: нет бараков крайних.
Перед людьми и Богом все равны.

…Сегодня я открыл большую тайну
двухцветного пристанища страны.

Слово было в начале

Все старо и не ново —
и в аду, и в раю…
Снова
злобное слово
ранит душу мою.

Слово было в начале…
На скрещенье дорог
воронье
прокричало
или Бог уберег

от неверного шага?
Но крути, ни крути,
при скрещении
шпаги
ищут к сердцу пути.
Души, сердце и слово –
как огонь от огня…

Обронил конь
подкову –
я ее не поднял.

Политика берет свое начало

Сбегаю в степь от нудных совещаний
с противной темой,
с кем нельзя дружить…
Глупы все споры, лживы обещанья,
когда они идут не от души.

Сегодня рожь, как никогда, по пояс –
чужую тайну сможет сохранить,
а из деревни овцы – к водопою,
как сильно их манит речной магнит!

Будь не мужик – наверняка б заплакал.
А так ругнулся – вновь душой окреп.
Как могут люди рассуждать о благе,
не зная, как выращивают хлеб?

И степь согласно травами качает.
Предчувствую, что истина близка:
политика берет свое начало
у тоненького в поле колоска.

Я ненавижу праздное застолье

Я ненавижу праздное застолье,
хотя любитель добрых шуток, песен.
Похоже, одиночеством я болен:
чем шире круг –
тем более он пресен.

А радость, как шагреневая кожа,
за что она вдруг крохотною стала?
а в зеркале –
прости меня, мой Боже! –
я с петлею стою на пьедестале.

Скрывается за сладким хлебосольем
такая горечь, что тоска все ближе…
Я ненавижу праздные застолья.
Непраздные я тоже ненавижу.

Как же это выдумало время…

То ли беспределом подогреты,
то ли осознав, что незаконны,
но вожди покинули портреты,
уступив свои места иконам.

Потянулись к небесам крестами,
как грибы, и храмы, и соборы…
Властью позабытые крестьяне
разбирают на дрова заборы.

Открестилась юность от деревни
И – в калашный ряд! –
в бурлящий город…
Как же это выдумало время
наступить на собственное горло?

И зачахла, захрипела песня…
Может быть, слова забыли люди?

… На груди младенца тонкий крестик
символом, что вера не убудет.

Ах, какие сладостные зори

Ах, какие сладостные зори
над давно созревшим хлебным полем!
Я, как колосок, что полон зерен,
но не сжат, а злой судьбой надломлен.

Словно свадьба, отзвенела жатва,
медленно, но все же боль уходит…
Мне бы колоском к земле прижаться,
подарить ей будущие всходы.

Как Антей, набраться новой силы,
от нее, родимой, не убудет…
Матушка-земля мне все простила,
я – обиды всем недобрым людям.

День на удивление погожий.
Выплывает солнце как Мадонна…
Видится: нечаянный прохожий
спелый колос мнет в своих ладонях.

Я тянусь туда, где чисто поле

Я тянусь туда, где чисто поле,
где полынь и сладкая трава,
где всегда кружится голова,
сладостно кружится – не от боли.

Быстрокрыло пролетели дни –
жизни сумасшедшая лавина…
Здесь моя зарыта пуповина,
здесь в земле родители мои.

Здесь я от макушки до корней
чувствую счастливым человеком.
Никому не вытравить вовеки
гены кроткой родины моей.

В небе то ли жаворонок, то ли
сердце трепыхается вверху.
Приобщаю душу я к стиху
на своей земле –
в родном Раздольном.

Все-таки чего-то в жизни стою,
если в поле я открытый весь…
Гены у Отчизны тоже есть,
как бы вы не спорили со мною.

Памяти матери

… Скоро праздники подкатят,
заглянут в наш старый дом.
Но не будет под кроватью
трав, что срезаны серпом.

Не запахнут в доме ветки
свежесодранной корой…
Сердобольные соседки
не зайдут в наш двор гурьбой.

Они боль отголосили,
свято веря в образа…
Помню, как просили силы
для меня. Пять лет назад…

Я приехал к маме в гости.
Я прощения просил.
И увидел: на погосте
много выросло могил.

Отпевают скорбно ветры
всех, кто не пришел домой…
И в домах не пахнут ветки
свежесодранной корой.

Суров закон любви

Из колчана не стрелы, а слова
я доставал. Казалось, был спокоен.
Но как струна, звенела тетива,
напоминая: нет родства с покоем.

Суров закон любви и нелюбви.
Слова жестоки, все теснее рамки.
Отныне все признания твои
похожи на исчерканные гранки.

Судьбой мне напророчен вечный бой.
Победы в нем – вот вся моя награда.
Как трудно боль делить
с самим собой,
И как легко делить с другими радость.

Да вот делить не с кем. А друзей,
как кот наплакал…
Расшалились нервы…
Когда-нибудь откроется музей
для невезучих.
Я в нем буду первым.
Что ж горестно бунтует голова?
Ах, да! Нам не бывать отныне вместе.
И не звенит душа, как тетива…
Все просто так.
Из разного мы теста.

Обида

Я не знаю, как такое вышло.
Видит Бог, обидеть не хотел…
Просто слово оказалось лишним
и колючим, как сто тысяч стрел.

От обиды задрожали губы,
и потух огонь в родных глазах…
Видит Бог, я не хотел быть грубым.
Просто я не то тебе сказал.

Воробьем, какого не поймаешь,
слово улетело. Не вернешь…
Ты меня, уверен, понимаешь,
как никто другой, всегда поймешь.

Покаянно бьется слово в строчке,
словно черно-белое кино…
Так, наверно, вызревает в бочке
молодое терпкое вино…

Только жизнь сложней киноэкрана.
В ней мы чаще и больнее бьем…
Может, поздно, но учусь упрямо
возвращать постыдных воробьев.

И на душе противная тоска

Я как бокал, который без вина.
Я дом с одной стеной, но без окна.
И понимаю: есть моя вина,
что я один и ты сейчас одна.

Как тягостно горланит воронье!
И на душе противная тоска…
Но ты на одиночество мое
опять, похоже, смотришь свысока.

Я словно в ливень вышел без зонта,
иль в слякоть – за ворота босиком…
Уже не тот я, да и ты – не та –
иные оба с прежним гонорком.

Мы нити, что ложатся в полотне
стежком к стежку: вот – ты,
вот – я, вот – мы…
Так мама мне вязала при луне
на вырост свитер – для второй зимы.

Как ржавчина, нас разъедает быт, —
по горло сыты глупою игрой…
Я так хочу в единой связке быть,
но ниткой – никогда. Всегда иглой.

Лица

Бывает, промелькнет лицо в толпе.
и до тех пор свою терзаешь память,
пока лицо, знакомое тебе,
не высветит,
что было между вами…

…Есть лица тех, что просятся в друзья.
От них никак:
ни холодно, ни жарко…
Не хочется обидеть их зазря,
лишь времени потраченного жалко.

Есть лица, чьи не спутаешь ни с кем,
хоть нет родства, ни даже нет
соседства…
Они – как жилка на твоем виске,
что доверяет всё работе сердца.

Те лица нас преследуют везде.
Тревожат душу, будоражат память.
Они живут в доверчивом письме,
ненужными вопросами не ранят.

Но есть жизнь закрутит карусель,
да так, что голова гончарным кругом,
они сквозь непогоду – дождь, метель,
как «скорая», летят на помощь другу.