Полу сказки для взрослых

Ночь. Тихо. И только слышно, как
маленькая мышка говорит своей маме:
— Когда я вырасту большой, то
обязательно стану… кошкой.
Феликс Кривин. «Умные сказки»

Сказки любят все. И дети, и взрослые. Кто из нас в детстве не просил маму, папу, бабушку или дедушку рассказать перед сном сладкую сказку? Слушать страшную – не хотелось.
И нам рассказывали, и мы засыпали под завораживающее: «Жили-были…» Во снах оживали игрушки – мишки, куклы, машины… Они становились нашими друзьями. Мы верили им, думали о них, жалели, лечили, ремонтировали…
А разве неинтересно, о чем думали наши игрушечные друзья?

 

Мыльные пузыри

«Вот я и родился! А выпустил меня на свободу через тоненькую соломинку кучерявый мальчишка. Молодец! Дул, тужился, выдувая меня…
Какой же я красивый! Сейчас полечу навстречу солнцу: поздороваюсь с ним. Это оно так умело раскрасило мои изящные бока. Я так высоко поднялся, что мальчишку даже и не видно сверху. Да и зачем он мне теперь? Сегодня я властелин воздуха! Я счастлив и удачлив. Смотрите: следом за мной летят мои сестры и братья, друзья, знакомые, знакомые знакомых, кумовья…
Как же уверенно я веду их всех вверх! Я уже такой большой, что скоро стану воздушным шаром и мне покорится весь мир».
Наш герой еще сильнее самодовольно надул щеки и… лопнул.

 

Бумажные змеи

«Как же высоко поднял меня ветер». Спасибо ему.
Отсюда все так хорошо видно. Подрасту немного и стану самолетом. Облечу все страны. Я смогу.
Но почему так дрожит нить, что связывает меня с землей? Ах, да. Это письмо бежит ко мне от этих маленьких человечков, сделавших меня из бумаги, клея и ниток. Не до них мне сейчас. Потом прочту. Гони, ветер, меня выше, выше и выше!».
А ветер взял и улетел делать другие добрые дела для других добрых людей. Бумажный Змей сразу обмяк, скукожился и шлепнулся в лужу. Даже кругов на воде не было…

 

Оловянные солдатики

— Ать-два! Ать-два! Они весело маршировали, довольные собой, и также весело напевали: «Как хорошо быть генералом!»
Но плохой мальчик сгреб их всех в ладонь и бросил в раскаленную печь. Оловянные солдатики расплавились: на них не было бронежилетов…

Как мышка никогда не станет кошкой, так и мыльным пузырям не суждено владеть миром. Бумажному Змею не стать самолетом, а для оловянных солдатиков не найдется генеральских погон и брюк с лампасами.

Пепел, стучащий в сердца

Это давно стало непреложным правилом, выработанным годами: перед сном анализировать прошедший день, встречи, события и, конечно же, обещания, которые давал людям. Это – прежде всего, ведь судят о человеке не по словам, а по делам его.
Фамилию Казарян запомнить было нетрудно. Ее носил хороший армянский боксер, с которым во времена бывшего Советского Союза я имел честь встречаться на ринге.
Он зашел в мою рабочую палатку, спокойный, уверенный в себе, кряжистый и седовласый. Протянув руку, сказал:
— Казарян. Если короче, абориген Гукасянского района.
— Присаживайтесь.
— Начальник, (не знаю почему, но нас, приехавших тогда помогать пострадавшей Армении, все так называли) послушай меня. Вот его рассказ.

— Тряхнуло нас седьмого декабря. Да так, что первая мысль показалась последней: конец света. Земля шаталась, словно кто-то всесильный раскрутил ее, подложив на пути ее вращения стиральную доску. Но мы выжили, как видишь. А тут и вы приехали. Помогать. Спасибо. Но ты одного не знаешь, начальник.
Я понял, что передо мной сидит умный и повидавший многое в своей жизни человек. Речь его была логична, и убедительна.
— Говорите.
— Вчера вышли люди начали рыть котлован. Как нам объяснили – для строительства профессионально-технического училища. Нельзя этого делать.
— Почему?
Казарян потер рукой седой подбородок, внимательно посмотрел на меня и продолжал:
— Понимаешь, за несколько до этой адовой беды адовой беды армяне депортировали в Азербайджан много «неверных». Эта акция была массовой. Погромы, убийства, насилие… Я вне политики. Но я живу на этой земле, и она моя, как вы говорите. Родина. Мой зять – редактор местной газеты. Так он рассказывал, что об этом самом ужасном преступлении на европейском пространстве после второй мировой были подготовлены к печати десятки, если не сотни, материалов, но ни один из них не публикован. Власть решила, что стихийное бедствие сгладит конфликт двух государств, так сказать, спустит на тормоза…
— И?
— А дело в том, что в земле, где вы задумали построить здание, захоронены убитые -жертвы национального террора. Думай, начальник.
Его рука была крепкой не по возрасту. Иногда рукопожатиям можно верить больше, чем словам. Я это понял в Спитаке.
… Ни свет, ни заря уже был на стройке. Ребята испуганно доложили, что с третьим поднятием грунта ковш экватора выдал останки человеческих тел.
Не случайно говорят, что слухами земля полнится. Через короткое время к месту строительства, как ручейки к реке, начали стекаться люди. Одни из них держали в руках свечи, другие – портреты умерших…
Это было страшное зрелище. Непередаваемая боль, неописуемый ужас…
Стройку немедленно остановили. Раз и навсегда.
Люди, погибшие только за то, что они другой национальности, лежат в земле. Им приносят цветы, но никогда не поправят могилки. Их просто нет.
Слабым утешением этого зверства стала церковь, построенная на холме кладбища, где похоронены жертвы землетрясения. Церковь сделана из металла.
В отличие от металла, человеческая память не ржавеет.

Тоска по Анискину

Из ресторана вышли вчерашние молодожены. Счастливые и отрешенные от мирских забот. Их никто и ничто не интересовало. Они строили планы на будущее, верили в него, как в детстве все мы верили в умные и добрые сказки. Но тут появились «демоны» в полицейской форме.
И понеслось.
Идиотские вопросы:
— А что вы здесь делаете? И где живете?
— Дома.
— А куда идете?
— Домой.
— Шутники. Но ведь выпили?
— Да. По бокалу сухого вина. А что запрещено?
— А вот что запрещено – скажете в отделении. Если сможете, конечно.
Мужчина, естественно, возмутился.
Так вчерашний молодожен оказался в следственном изоляторе, где его жестоко избили. До смерти.
Как заламывала свои руки молодая лебедушка – один Бог знает. Каждый день приходила в СИЗО, куда ее мужа зашвырнули, как напакостившего котенка.
А муж для нее был всем – и сегодняшней жизнью, и счастьем, и верой в то, что завтра, наконец-то в их молодой семье, как и в огромной стране, будет светло и уютно, спокойно, надежно и радостно.
Как она ошибалась!
И никак не могла понять, за что арестовали ее мужа. Пыталась это выяснить.безуспешно. В итоге начальник следственного изолятора предложил «выкупить» мужа за весьма высокую плату.
У нее не было денег. Но у мужа были друзья,Они и помогли.
Сломав свою гордыню, отнесла обозначенную сумму начальнику изолятора. Тот взял конверт, не открывая его и не пересчитывая денег.
Так шаловливые мальчишки воруют на рынках яблоки с прилавков: спелое, подгнившее, червивое – все равно. Украл – и ладно.

Отчаявшаяся женщина «ломается» отбезысходности: покупает револьвер, приходит в СИЗО и при свидетелях расстреливает его начальника…
Суд присяжных ее полностью оправдал. Возмущенный прокурор недоумевал. Как же так? А честь мундира?
Ему было и невдомек, что общество уже доведено до высшей степени кипения, и если государство бездействует и «крышует» «оборотней в погонах», то люди вынуждены сами защищать себя.
Всемирно известный кардиолог Николай Николаевич Амосов – человек прямой и бескомпромиссный – в своей книге «Мысли и сердце» написал: «Если я вижу, что мне навстречу идет милиционер, то всегда хочется перейти на другую сторону улицы».
Это слова великого хирурга легли на бумагу еще четверть века назад. В то самое время, когда его принимал Михаил Горбачев в своей квартире. В их разговор вмешалась тогда («вмешалась» — это мягкое слово) Раиса Максимовна. Академик Амосов не сдержался и сказал:

— Раиса Максимовна, вы жена своего мужа, а не политик. И сегодня ваше место на кухне. Мы бы и перекусить не против… А управлять государством кухаркам, как говорил великий Ленин, время еще не наступило…
Такое сказать тогда мог только очень сильный, мужественный и мудрый человек, предвидевший будущее.
Но я о милиции.
Мое поколение воспитано на примерах героев Великой Отечественной – Николае Гастелло, Александре Матросове, Зое Космодемьянской, Сергее Тюленеве, Володе Дубинине, а также всех погибших героях из моего родного края – подпольщиках «Молодой Гвардии».
Слово «полицай» было символом фашистской Германии. Но не будем копаться в истории. Ее и так ловко переписывают сегодня дорвавшиеся к власти «правители».
Мальчишками мы допоздна засиживались на окраине родного села. Пели песни под гитару – запрещенного тогда Есенина, Цветаевой и, конечно же, неизвестных нам, пацанам, авторов… мечтали создать свой ансамбль. Как нам казалось, тогда – лучший в мире. И, главное – золотая мечта петь! И своей музыкой радовать людей.
Когда наступили сумерки, разжигали костер, бросали в его золу картошку. И, обжигая пальцы, ели. Слава Богу, с солью проблем не было – Артемовский район все-таки… Солевой…
К нам часто подсаживался участковый Михаил Михайлович. Он всегда подходил как-то незаметно и, словно опоздавший гость, скромно подсаживался к костру. Мы узнавали, что он здесь, когда слышали его спокойный и негромкий голос, сливавшийся с нашими: «Выткался на озере алый цвет зари…»
Когда Млечный Путь отчетливо разрезал небо, соперничая с ковшами Большой и Малой Медведицы, наш участковый Михаил Михайлович вставал, поправлял свой широкий армейский ремень, кобуру и говорил уже всем нам хорошо знакомую фразу:
— Ну что, ребятки, по домам? Может, кого проводить?
Он знал всех нас. Мы все знали его. И любили. За сдержанность, доброжелательность и понимание.
А если случалась какая беда в селе, то все сразу бежали к Мих.Миху – так звали все жители своего участкового.
Когда вышел фильм про легендарного участкового милиционера Анискина, мы были уверены – это кинолента о нашем Михаиле Михайловиче.
Царство ему небесное, доброму и прекрасному человеку.
Как-то, сидя у костра, и репетируя под гитару свои «произведения», кто-то из ребят спросил:
— А как бы наш Мих.Мих. отреагировал, узнав, что отныне он – «полицай»?
Все промолчали. Словно вместо картошки глотнули… сами понимаете, что…

Память

От сильных взрывов в рощах клены глохли.
Слетали листья с опаленных груш.
Был ясный день. Но даже сквозь бинокли
Враги не рассмотрели наших душ…

Географически все почти так и было: сначала фруктовый сад, за ним – роща, а через большой буерак – лес. Густой и труднопроходимый – надежное укрытие партизан. У немцев он порождал животный страх. Им казалось, что стреляло не только каждое дерево, а и каждый куст. И поэтому они называли лес рассадником смерти.
Из ставки Гитлера поступил строго секретный приказ: за двадцать четыре часа любой ценой выбить партизан из окрестностей Березовска, и тем самым отрезать им доступ к железнодорожной станции города, обеспечив беспрепятственную переброску военной техники и живой силы на Восточный фронт.
Группа партизан из семи человек, как обычно, вышла в дозор. Предварительная разведка никаких тревожных вестей не приносила, и поэтому в группу впервые включили всеобщего любимца – четырнадцатилетнего Ванюшку.
Кто и когда привел его в отряд, многие не помнили. Но партизаны не забыли, как в соседней деревне фашисты живьем сожгли вместе с другими и его родных. Мальчишке тогда чудом удалось убежать…
Удобно расположившись за валежником, бойцы молча слушали тишину, наслаждаясь пением птиц и свежим дыханием леса. Старший по группе Степаныч начал поглядывать на часы: близилось время возвращаться в отряд, на основную базу.
Неожиданно по другую сторону буерака раздался специфический треск мотоциклиста. Быстро нарастая, он становился угрожающим и зловещим.
— Немцы! – произнес опытный Степаныч. – И много. Идут широко развернутой цепью.
Он был прав. Треск двигателей слушался не только по центру, но и слева, и справа.
— Приготовиться к бою!
Степаныч быстро достал из полевой сумки школьную тетрадку, что-то написал на листке, вырвал его и, сложив несколько раз. Протянул Ванюшке:
— Срочное донесение. Доставить «Бородачу». Лично в руки.
«Бородачом» все называли командира отряда Егора Фомича – седовласого, большого крепкого и доброго по своей натуре партизана. Его седая борода не позволяла точно определить возраст командира, а голубые глаза светились молодостью, задором и бесстрашием.
— Доставишь?
— Есть! – четко ответил Ванюшка и стремглав бросился вглубь леса…
Мальчишка бежал изо всех сил. Спотыкался, падал, вставал и снова бежал. Далеко за спиной раздавались пулеметные очереди – «Немцы». Им отвечали автоматные – «Наши». Затем громкие разрывали гранат. «И тех, и других…»
Бой продолжался долго. По выстрелам и взрывам Ваня спиной почувствовал, что кольцо вокруг его старших товарищей неотвратимо сжимается…
Из последних сил он добрался до базы. Все партизаны были на ногах и ждали приказа командира: отголоски боя на опушке леса долетали и сюда…
Егор Фомич молча взял из рук Ванюшки «срочное донесение», быстро прочел его.
— Уходим. Уходим на запасную базу.
Зычный голос командира отряда услышали все и все поняли…
И он торопливо почему-то засунул «донесение» Ванюшке в расстегнутый ворот его рубашки. То ли сознательно, то ли от большого волнения.

Каждый год 9 мая у братской могилы в Березовске можно было наблюдать одну и ту же картину: сравнительно молодой майор с орденскими планками на груди приносил живые цветы. Потом присаживался на лавочку, доставал из полевой сумки шесть свечек, аккуратно пристраивал их у основания обелиска, и зажигал их.
Склонив еще юную, но совершенно белую голову, как бы разговаривал с павшими. Затем доставал из кармана кителя помятый и пожелтевший от времени тетрадный лист, аккуратно разглаживал его и в который раз читал короткий текст, который наверняка знал наизусть: «Уходите. Фрицев задержим. Мальца сохраните. Прощайте…».
Майор ставал, отдавал честь павшим, и, чуть прихрамывая, уходил.
До следующего Дня Победы.

Живая память

Говорят, что в зрелом возрасте человеку очень сложно найти друзей: сложно открывать душу, сложно доверять. С уверенностью и трепетной преданностью могу сказать: мне выпало большое счастье, я встретил настоящего друга, того, с которым, цитируя классика, одна душа на двоих. Николай Присяжнюк стал неотъемлемой частью моей жизни, хоть и познакомились мы далеко не в юные годы. Он был настоящим, трогательным, чувствительным, сентиментальным и все делал широко, искренне, зачастую не думая о последствиях, как человек творческий и тонко чувствующий.
Если любил – так с размахом, легко мог скупить все розы в цветочных киосках округи, чтобы примчаться встречать любимую в аэропорт посреди ночи из дальней поездки и осыпать ее на зависть другим женщинам лепестками роз.
Если писал музыку, так уходя в работу с головой и меняя нашу печальную реальностью на реальность творческого подсознания, реальность своего тонкого мироощущения. Думаю, именно поэтому Николаю и удалось заслужить уважение и признание среди коллег: он писал чудесные песни, многие из которых становились призерами разных фестивалей и шли в народ. Чего стоит только одна песня – гимн, посвященная селу «Слобидка» Ивано-Франковской области, где родился Николай. Ведь любовь слушателей для творца важнее тысяч наград и премий. После окончания учебы в Харьковском государственном институте культуры переезжает в Донецк, где возглавляет первую в городе детскую школу искусств. А с 2000 г. руководит творческим коллективом Дворца культуры имени Ленина –самым большим Дворцом культуры в Донецке, на базе которого в 2012г. совместно с подвижниками создает «Центр Славянской культуры» — заведение европейского уровня. Но, увы, в его далеко идущие планы вмешался безжалостный топор войны. Но не будем об этом.
Главным богатством для Николая всегда были дети, подарки Всевышнего, которые он делает нам за большие заслуги. Никогда не смогу стереть из памяти тот трогательный момент, когда уже после трагического ухода Николая, к семье его друга Труш Павла подошла его дочурка и сказала: «Спасибо, что вы были настоящим другом для папы. Он вас очень любил и ценил», а ведь малышке едва исполнилось семь лет! Дочь Кристина, продолжила дело отца – ей доверили возглавить коллектив «Центра славянской культуры». Сын Тарас – талантливый исполнитель, призер многих музыкальных конкурсов. Моему другу было, чем гордиться!
Когда я пишу эти строки, перед глазами одна за другой мелькают картины воспоминаний, которые всегда будут греть мне душу: совместная работа над песнями, долгие разговоры по телефону и бесконечные споры над строкой и мотивом, а еще посиделки, мужские разговоры о жизни и песни под гитару.
А каким был город! В «Клубе верных друзей» Николай отвечал за культурную программу встреч – будь то Новый год, день рождения, или другой праздник. С выдумкой и фантазией присущей только ему он дни рождения завсегдатаев нашего клуба проводил так, что они становились настоящими и навсегда запоминающимися праздниками, с песнями, шутками, танцами.
С уверенностью могу сказать: Николай Присяжнюк навсегда останется в моем сердце, потому что друзья не умирают. Остается его вера в будущее, в человечность и добро.

На поэтической волне

К такому привыкнуть нельзя,
Когда погибают друзья.
Страшнее не ведаю боль
Разбой – в сто раз хуже, чем бой.

Связующим был он мостом
Надежным и верным при том.
В культуру он светлое нес…
Убили. Ну как тут без слез?

Зло отняло друга у нас.
Да что там у нас, и у вас!
И рухнул связующий мост,
И нервно пульсирует мозг…

Когда в небо взмыла душа,
Все поняли, как хороша,
Певуча, ранима была
Без зависти, подлости, зла.

Как пламя, зажжется рассвет
Без друга. Его больше нет…
Я в память, как в бездну лечу.
И вновь зажигаю свечу.

Тезки

Я прижатый к земле подорожник.
Не топчите. Еще пригожусь.
Николай Кокин

Мальчишка рос в цыганском таборе, что разбил свои нехитрые потрепанные ветром шатры на глубокой окраине Донецка.
Кто и где его родители – Колька не знал. Поговаривали, правда, что они то ли спились и бросили его на произвол судьбы, то ли цыгане сами, по привычке, украли пацана: уж больно приглянулся он им за рыжий цвет волос. Но, так или иначе, Колька прижился в таборе. С ним охотно играли цыганские ребята, делились игрушками и сладостями, которые всегда с избытком приносили взрослые после очередного «похода» в город.
Расположенный в донецкой степи лагерь стал для мальчишки вторым домом. Любознательный по натуре, он часто перелистывал зачитанные до дыр книжки, которые были в таборе. Очень хотелось научиться читать и понять смысл незнакомых букв под цветными картинками. Но о школе в то смутное время оставалось только мечтать.
Неизвестно как сложилась бы судьба рыжеволосого воспитанника цыганского табора, если бы не трагический случай.
У Кольки сломался самокат – любимое передвижное средство всех мальчишек. В подшипник попал песок и колесо заклинило. А так хотелось покататься наперегонки со сверстниками! Но… малец без самоката, как цыган без лошади…
И тут Колька увидел лежащий возле шатра кем-то оставленный велосипед. Соблазн был огромен. «Покатаюсь немного и верну на место». – Решил он. – «Так многие делают».
«Велик» сам вывел его на окольную дорогу и понес по степи. Ветер развевал рыжие волосы «ездока» и со стороны могло показаться, что это маленькое солнце несется навстречу необъятному простору и новой жизни. От восторга скорости и сладостного чувства свободы мальчишка не заметил лежащий поперек накатанной колеи кусок бетонной плиты…
Удар был настолько сильным, что мальчишка потерял сознание…
Дружные цыгане, обнаружив беспомощного Кольку, сразу доставили его в ближайшее село. Нашли врача – старейшего жителя, давно не практиковавшего, но имевшего добрую славу доктора от Бога. Тот внимательно осмотрел больного и произнес слова, похожие на приговор:
— Я тут бессилен. Сепсис… Боюсь, что поздно…
Он долго тер свою седую бороду, потом, словно вспомнив что-то важное, сказал:
— Давайте попробуем. Тут, в нашем селе, сегодня гостит молодой, но будущий великолепнейший хирург – Николай Кокин. Я знаю его и верю, что за ним великое будущее. Сейчас вся надежда на него…
… Воспитаннику цыганского табора Кольке повезло: его оперировал известный хирург… А ассистентом у него был не менее квалифицированный врач Василий Васильевич Кожемякин.

Несколько слов о спасителе.
Ставший известным не только в Донбассе, но и в Украине, профессор Николай Кузьмич Кокин был незаурядной личностью. В 14 лет от точил на известном в Донецке завод «Точмаш» снаряды для фронта. В неполные шестнадцать пошел работать на шахту и с первой своей в жизни получки купил отрез материи на платье своей маме.
После армии, закончив мединститут, стал работать медбратом и прошел сложный путь от рядового врача до начальника уровня областного чиновника, а потом и до главного врача областной Центральной клинической больницы. После окончания специальных курсов в Москве решительно отказался от предложения остаться в столице и вернулся в родной Донбасс. В ОЦКБ работал с известнейшим кардиохирургом Кнышевым, который впоследствии возглавил кардиохирургический центр в Киеве.
В 1970 годы, когда на Донецк, как ураганная буря, навалилась холера, Н.К. Кокин руководил отрядом врачей по спасению людей.

Когда Колька после операции открыл глаза, то сразу ничего не понял. Только услышал мягкий, спокойный мужской голос:
— Глянь-ка, какой рыжий. Не переживай, дружище, жить будешь. А как тебя, герой, зовут?
— Колька.
— Надо же, тезка..
Так встретились в жизни два тезки. Два светлых золотисто-рыжих человека. И стали, по сути, кровными братьями. Больше того, мальчишку усыновил друг хирурга – Василий Кожемякин.
Прошло много лет.
Колька, ставший Кожемякиным, по божьей воле повторил судьбу спасителя. Бывший воспитанник цыганского табора успешно закончил медицинский институт и тоже стал спасать жизни другим. Это был их выбор. Его и Бога.
Еще на втором курсе он познакомился со студенткой с параллельного курса Люсей – девушкой озорной, смелой и решительной. Тоже зеленоглазой и тоже рыжей. Когда у них родился первенец – «солнышко», как они сразу его окрестили, с выбором имени проблем не было. Конечно же, Николай. В честь человека, подарившему его отцу вторую жизнь.

Василий Васильевич Кожемякин с маленьким внуком Николаем Кожемякиным часто приходят на полузабытое временем кладбище. Останавливаются у знакомой им могилы, кладут цветы и долго молча смотрят в доброе и улыбчивое лицо, застывшее на могильной плите с короткой надписью: «Кокин Н.К. Профессор. Друг. Человек.»

P.S. Из архивного приветственного письма юбиляру Н.К. Кокину: «Бог создает людей избранно. В этого горластого рыжего малыша, в день рождения, Он вдохнул частицу себя».

На поэтической волне

В голосе твоем дрожали ноты,
Плакали, вздыхали о любви,
Ты шептал душою юной, Кокин:
«Милая, меня ты позови!
Обними меня, моя родная,
Нежно, как любовница, как мать…
И, тебя любя, пообещаю:
Никогда не буду умирать!»

Видно, так придумано природой,
Что сердца сгорают без следа…
Ценим мы друзей, когда уходят –
Это наша общая беда!
А могло сто раз перед дорогой
Доброе, хорошее сказать:
Ты – поэт, художник, врач от Бога –
Не имеешь права умирать.

Ты мужчина статный, ловкий, сильный…
Кто бы мог подумать о таком?
Дружелюбным и любвеобильным,
Джентльменом слыл и простаком…
Снова осень не осилит зиму,
Снова очень важного в ней нет –
Бархатного голоса с надрывом…
Милый друг, тебе не умереть!

Свет, который в памяти остался
У друзей, покинутых навек…
Ты, как друг, от Бога нам достался,
Ты не умер, милый человек!
Пустоту ничем нельзя заполнить,
Проживая жизнь, как впопыхах.
Мы тебя до смерти будем помнить:
Жить тебе и в песнях и в стихах!

У семафора

Тормоза заскрипели жалобно, скорее – виновато. Красный свет – на то он и красный – обещал стоять долго. «Тягач» был еще далеко, но бабенка в яично-желтом жилете, к тому же, видимо, битая жизнью, упредительно опустила шлагбаум.
Его обрадовала эта вынуждена пауза. Его спутницу, как показалось, не огорчила.
Машин рядом не было. И они, как школьники на переменке, сжали друг другу руки, а потом стали целоваться. В их ауре витали аромат свежести, чистоты, романтики, и, конечно, юности. Ведь его подруге было едва за двадцать, а ему давно за сорок. Так он считал. Для самоутверждения и самообмана. На самом деле ему было намного больше, как, впрочем, и ей. Но очень хотелось казаться моложе!
Сладостный поцелуй прервал шум равномерно работающего двигателя. Слева «пристроилась» иномарка. Он плохо разбирался в машинах и потому обратил внимание только на сидящих в машине. Их было трое, а, может, и четверо. Но для «амбала» — самодовольных и самоуверенных – запомнились. Полу идиотские улыбки и непонятные жесты в их сторону невольно заставили взглянуть на свою спутницу.
А она… улыбалась им. Вымученная улыбка выражала одновременно удивление, растерянность и страх. Что именно, он сразу не понял. Отсюда и нелепый вопрос:
— Знакомые?
— Да. То есть, нет…
— Может, сегодня так приятно знакомиться?
— Может быть.
Дорога всегда очищает. Особенно душу. Они ехали молча. Но метаморфоза все-таки состоялась. Он мысленно вернулся к истинной дате своего рождения, она, видимо, к своей. И пропасть между ними стала еще страшнее, глубже и безобразнее…
— Кто это был?
Молчание.
Его желанная не умела лгать. И это одна из черт, за которую он ее обожал.
После трижды «Станиславской» паузы рублено-ломаная фраза:
— Брат и друзья моего бывшего…
Метаморфоза достигла своего апогея. Мысли, как растревоженный пчелиный рой, кружились, кусали, делали больно. Будоражили, заставляли ревностно биться сердце и безрассудно давить акселератор.
Но боль, даже самая сильная, имеет уникальное свойство – затихать.
А, действительно, что случилось? Да ничего. Просто за переездом он понял простую истину: зрелый мужчина рядом с молодой женщиной выглядит почти стариком, а молодая женщина со зрелым мужчиной –просто девчонкой.
Он не был филантропом, но почему – то остро захотелось, чтобы все ищущие в этой жизни несбыточного, пусть даже случайно, но однажды вовремя остановились на красный свет – знак, предупреждающий о возможной беде.
Сначала будет очень больно, но зато потом – легче.

ТРИ СЕСТРЫ

Почти сказка

Жили-были три сестры. Вера, Надежда и любовь. Жили они дружно, всегда в мире и согласии. Но вот однажды Вера с Надеждой (Любви дома не было: эта милая дама всегда нарасхват), завели разговор о том, кто из них главнее.
Вера:
— Без тебя, Надежда, я ничто.
Надежда:
— Равно как и я без тебя, сестрица.
— А помнишь, когда Любовь заболела, как она издевалась над нами? Я даже потеряла веру в себя…
— Было дело. Я тоже тогда не знала, на что надеяться. Она всегда гордая и крутая. Но ведь и ей без нас не обойтись…
— Выходит, что главных среди нас нет, — заключили сестры. – Мы все равны.
Ситуация критическая. В жизни. И не только личной.
Звоню Надежде:
— Можно Надежду услышать?
— Ее долго не будет. Звоните Вере. Она сегодня за нее.
Звоню:
— Мне, пожалуйста, Веру к телефону.
— Она вышла. Вся? Нет. Но когда вернется – не знаю…
Звоню Любви.
— Ту-ту-ту…
Все время занято. Гудки, как точки в предложении или капли дождя по подоконнику.
— Ту-ту-ту…
И я понял, кто из них Главнее.

Ожидание

Богом забытый полустанок в любом крае бывшего Союза. Может быть, в Читинской или Донецкой области. Как, скажем, станция «Попасная» или «101-й километр». Не важно. Важно другое – есть полустанок, а, значит, есть и ожидание.
Наклонившись, словно воробей, дремлет в ожидании пассажиров старушка с небольшим ведром, обклеенным этикетками от бананов, в котором перемешаны сразу три сорта семечек – по 50 копеек, 75 и 90 за рюмку. Главное, что все сорта – в одной таре. И никакой тебе налоговой и даже рэкета. Кроме, конечно, участкового. Это святое.
Так было, есть, и, похоже, будет. На каждом Богом забытом полустанке.
… Стебельки цветов в ее слегла вспотевшей руке повлажнели. От нервного ожидания или тепла ладоней. Она ждала.
И вот… грохот приближающегося поезда. Для нее он был предвестником доброй весенней грозы и воображаемого счастья.
Сейчас, сейчас… Он выпрыгнет на перрон, статный, молодой, как юный Ален Делон, протянет руки навстречу, обнимет, возьмет цветы, поцелует… И сразу станет таким родным, близким и домашним. От него будет пахнуть гарью трудных дорог, ожиданием любви и почему-то бабушкиными пирогами.
Стебельки цветов обмякли, как сваренные макароны. Она прижала руку к сердцу, словно не позволял ему выпрыгнуть наружу.
Встреча опять не состоялась. А ведь было:
— Я люблю тебя!
Это говорил он.
— Я люблю тебя!
Это говорила она.
«Я люблю! Люблю! Люблю!!
Сто раз повторяло это эти вечные и вещие слова.
Но поезд прогрохотал мимо. И не было принца. И задеревенела до следующего пассажирского новоявленная Ассоль. И внутри нее вместе с будущим ребенком медленно росло ожидание тревоги и надежды.
И только бабка, хитро и мудро улыбаясь, сказала:
— Бери, дочка, семечки. Все по 50 копеек.

Козье молоко

Они работали в НИИ. С длинным и мало кому понятным названием. Как все мелкие НИИ до перестроечного периода. Он – начальником, она – лаборанткой.
За глаза его звали «чистоплюем». То ли за всегда безупречно чистую рубашку, остро отутюженные брюки и свежие галстук. А, может, и за руки. Точнее, пальцы. Тонкие, интеллигентные. Ногти изысканно подстрижены и отполированы.
— Такие руки вряд ли ведро с водой поднять смогут, – шутили сотрудники. Одним словом – «чистоплюй», хотя многие давали и другую дразнилку, — «слюнтяй», но прижилась почему-то первая.
Украдкой он часто смотрел в ее сторону. И видел только ее. Она же, напротив, его не замечала. Ей больше по душе был смуглявый младший сотрудник, которого называли почему-то необычным словом «девчачник». И действительно. Все девчонки отдельно тайно вздыхали по нем – красавце с атлетическими плечами и затуманено-колдовским взглядом, с броским перстнем на безымянном пальце правой руки.
Она не был исключением, как не были исключением для него все, у кого ноги под юбкой.
А «чистоплюй», по-тургеневски, вздыхал и думал только о ней.
Два дня ее не было на работе. Задремавший профсоюз очнулся и выяснил: лежит в больнице. И ещё. Ей нужно (четного диагноза так никто и не добился) каждое утро выпивать по стакану козьего молока. Как водится, пообещали.

Дело шло на поправку. Каждое утро, проснувшись, она видела на своей тумбочке пол-литровую банку с козьим молоком. «Профсоюз? Да откуда? Молока-то и коровьего достать не просто, а козьего… а, может быть, смуглявый? Не зря же он так влюбленно смотрел на меня?»
Родных у нее не было. Оставалось только два варианта: либо профсоюз, либо «девчачник». Как она хотела, чтобы это был он!
Любопытство взяло верх. И однажды, не выдержав, спросила нянечку:
— Скажите, а кто передает мне молоко?
— Молодой человек.
Сердце радостно забилось: «Конечно же, он, смуглявый мой!»
— А как он выглядит?
— Молод. Красив. Строен…
— Ну, а конкретнее? Черняв?
Нянечка, похоже, не расслышала ее вопрос, ответила:
— Аккуратненький весь… Ну прямо-таки маменькин сынок…
— А особые приметы были? Скажем, перстень на руке?
— Эх, дочка, ничего этого не было…

Ее выписали. И вместо того, чтобы идти в общежитие, она – на работу. Характер такой. Как говорят. Взбалмошный.
Встретили тепло. А кое-кто и сдержанно. «Чистоплюй» сразу же протянул ей стопку чертежей, правда, вежливо оговорился:
— По возможности сделайте, пожалуйста, кальки.
Она обратила внимание на его почему-то подрагивающую правую руку – от мизинца до большого пальца тянулся свежий сине-кровавый след. Но тут же об этом забыла.
Профсоюз «раскололся» на цветы. Аборигены сдержанно целовали лаборантку в обе щеки. Прикоснулась к ее шее и рука с перстнем:
— Поздравляю!
Она была счастлива. В тот миг. А, казалось, навсегда.
На следующий день «чистоплюй» впервые не пришел на службу. Как выяснил теперь уже не дремлющий профсоюз, — заболел.
А ближе к перерву в отдел робко вошла еще не старая, но уже и не молодая женщина с трехлитровой банкой молока в руке. Отдышалась.
— Еле нашла вашу контору. А где же главный?
Увидев недоуменные лица, пояснила:
— Каждое утро в последнее время он помогал мне по ферме. Приезжал с рассветом и на своем велосипеде развозил молоко по адресам. А плату за труд брал всего-ничего – баночкой молока. Коровенки-то у людей есть, а вот коза только у меня…
Последнюю фразу она произнесла с нескрываемой гордостью.
— Вижу, его нет. А жаль. Он такой добрый, да и улыбка у него красивая, застенчивая…
Она поставила банку на стол.
— Передайте ему, когда придет. Пригодится. А то он, бедненький, всю руку до крови довел, помогая мне. Рулил-то всегда левой…

У пруда

Она вышла выгулять Шэрри.
Шэрри – это прекраснейшее создание природы. Член семейства, ее баловень. Она умная, добрая и все понимает. Когда Ей бывает плохо, Шэрри это остро чувствует: повизгивает и тычется своей хитрой мордашкой в ее ладони, лицо. И очень трудно увернуться от ее ласк, как уйти от теплых, сильных и нежных рук любимого. Это почти одно и то же.
Но Шэрри – собака. Особенная. И потому неповторимая. Как и возлюбленный.
Итак, Она вышла выгулять Шэрри.
… У пруда, если этот небольшой водоем можно назвать прудом, как правило, безлюдно.
Раздолье собаке, а значит, и мыслям.
Но сегодня в камышах, у самой воды сидели двое. Он и она. Он – с удочкой, на самодельной складной скамеечке. Она – с книгой в видавшем виды шезлонге, в панаме. Как дама из романов конца восемнадцатого века. И в этой идиллии было столько трогательного, что Ей стало не по себе.
Сначала обрадовалась: вот она добрая сладость людей преклонного возраста. Мне бы тоже дожить до него, сидеть рядышком с любимым и вдыхать аромат еще живой природы!
А потом испугалась. Да что же я так: во-первых, дожить до их возраста ох, как трудно; во-вторых, усидела бы я более получаса, ведь дома – дела, на работе-дела, всюду-дела…
Так сегодняшнее бытие круто, смело и нагло перемешалось с будущим, которое, хотим этого или нет, рано или поздно станет нашим прошедшим.
И стало грустно. И обидно. Причем, сразу, вдруг. За себя, за Шэрри, за обиженную Богом страну, в котором живем, за любимого человека, который только один может услышать ее даже на большом расстоянии.
Сердцем поняла: ему никогда не сидеть с удочкой на самодельной скамейке, а ей – в шезлонге и в панаме из романов конца восемнадцатого века. Хотя бы потому, что живем мы в двадцать первом веке, пугающим своей непредсказуемостью. Да к тому же Шэрри своим лаем отчаянно зовет домой, в квартиру, где вроде бы все есть: муж, дети, достаток. Не ахти какой, но все-таки. Но нет и не будет одного: надежды посидеть у пруда рядом с удочкой, поплавок которой никогда не уйдет под воду – рыбы там давно уже нет. И потому он всегда будет на плаву. Как все святое и вечное.

Параллельные сны

Во сне он огромной птицей парил в небе и с высоты наблюдал, что происходит на земле. Глубоко – далеко, как муравьи, снова люди, миниатюрными жучками носились автомобили. Орды мурашек наступали друг на друга и отступали. Временами, как головки спичек, возникало пламя и тут же гасло, заволакивая все дымом. Он даже чувствовал его вкус – едкий…
Но это – видимое. Как на глади воды. Не было «подводного» — конъектуры, сплетен, подлогов, фальстартов, споткнувшихся на полуслове песен. Как не было мести, лжи, ненависти. И любви тоже.
Он подумал: как же трудно отыскать в этом хаотичном мире ее! И продолжал парить. Огромной птицей. Сам по себе. Бездушный, бестелесный, пустой. Но долго Он так и не мог. И, сложив крылья, бросился вниз.
Разреженный воздух звенел, а, может, это перья издавали пронзительный, словно крик, звук? И вдруг Он почувствовал, что крылья не слушаются его. И понял: они – чужие. Как ни пытался пробиться к земле – не получалось: какая-то неведомая сила держала его. И Он кружил и кружил над землей, параллельно Ей…
В ту ночь Она долго не могла уснуть. В сотый раз раскладывала по полочкам последнюю встречу. Вспомнила и ставила на нужное место каждое слово. Но ничего не получалось.
Мысли путались, и едва выстроенная логическая цепочка рушилась, как карточный домик. Размолвки и недоразумения, как недосказанность и невозможность быть всегда вместе – исчезли.
Перед рассветом радужные мечты поглотили Ее… Ей приснился Он. Они шли по узкоколейке, крепко держась за руки, медленно, боясь оступиться. Навстречу утру.

Он, она и мороженое

Она была похожа на Дюймовочку. Хрупкая, аккуратненькая и красивая, как самая первая распустившаяся ветка сирени. Может быть потому, что воздушное платье на ней было сиреневого цвета.
Она не просто шла по улице, а порхала, словно обворожительно красивая бабочка. В левой ее руке маленькая беленькая сумочка кокетливо покачивалась в такт музыкальному стуку ее тоненьких каблучков. В правой руке Дюймовочка держала мороженое. Держала, как нежный цветок, и со стороны могло показаться, что она наслаждается его ароматом…
Сказочник Андерсен отдыхал.
… Он оторопел. Вот она – девушка его мечты!
И он вырос перед ней, как Сивка-Бурка. Тоже красивый, ладный и увлекающий. Только с лицом юного Принца. Первое, что пришло в голову:
— Простите, пожалуйста, где вы покупали мороженое?
Голос его дрожал. Скорее всего, от волнения не получить ответ.
— А вон там, за углом, — и Фея кивком головы показала непонятно куда.
А он, как заколдованный, смотрел в синие озера ее глаз и безнадежно тонул в них. Облизав пересохшие губы, произнес:
— А не покажете, где именно?
Невольно поддавшись его порыву, ответила:
— Пойдемте, покажу.

… Вот уже пять лет они проходят по этой счастливой улице, держа цепкие ручонки четырехлетнего карапуза – Будущего Илью Муромца, и с улыбкой вспоминают свою первую встречу.
Как добрый ритуал, он всегда покупал мороженое. В трех экземплярах.

Любовь в рассрочку

… Вновь на тебя я руку поднимаю,
Когда тебя за плечи обнимаю.

Они познакомились на свадьбе Сашиного закадычного друга Антона – тоже детдомовца, с которым Саша всегда делился всеми своими мальчишескими бедами и обидами, а также тайной надеждой на встречу с мамой. Антон был немного старше, но их судьбы походили друг на друга, как две капли воды.
Чудо не произошло: мамы так и не появились ни разу. Ни Саши, ни Антона…
Мальчишки выросли, и каждый выбрал свою дорогу в жизни. Антон – строителя, Александр – водителя.
Говорят, что дружба детдомовцев сродни дружбе солдат, побывавших в горячих точках. Так кому же еще, как не другу, представлять жениха на свадьбе?
Дружка невесты Инна сразу приглянулась Александру. Обходительная, улыбчивая и заботливая девушка ни разу не оттолкнула неловкие ухаживания Александра. Напротив, вела себя так, словно они знакомы целую вечность.
С ранних лет лишенный материнского тепла, внимания, заботы и ласки, Александр ожил, воспрянул духом, в его глазах появился блеск радости и предчувствия незнакомого еще счастья.
Так цветок, втоптанный в землю чьей-то грубой подошвой, оживает после дождя, выпрямляется и тянется к солнцу.

Они поженились. Несмотря на то, что мать настойчиво отговаривала дочь, язвительно называя ее избранника беспризорником. Отец, напротив, был иного мнения. Он любил повторять:
— Кто не имеет ничего, тот всегда будет ценить то, что есть.
И вручил молодым ключи от новенькой однокомнатной квартиры. Правда, с оговоркой:
— Живите пока. А когда вернется Сергей, надеюсь, что разберетесь…
Сергей – сводный брат Инны от первого брака ее отца – отбывал длительный срок в местах не столь отдаленных. За что именно – об этом в семье предпочитали не говорить. Да Саша и не спрашивал: мало ли что и с кем в жизни может случиться.
Через год после скромного свадебного ужина Инна родила сына, появления которого Саша ждал так же трепетно, как выпускница школы первый раз в жизни поцелуй, а узник – день выхода на свободу.
Каждый вечер, вернувшись с работы, Саша первым делом спрашивал:
— Ну как там наш малыш? – И прижимал свое ухо к округлившемуся животу жены. Услышав отчетливые толчки, говорил с восторгом:
— Футболистом будет!

Мальчик родился крепким, и таким же темноглазыми, как отец. В его честь и в честь прадеда младенца решили назвать Александром. Инна тогда еще пошутила:
— Теперь в нашей квартире сразу два Сан Саныча прописаны будут. Как жилплощадь делить будем в случае развода?
Саша сделал вид, что сильно занят сборкой деревянной кроватки для малыша. Шутка явно не удалась, но именно с нее все и началось. Точнее, все началось с квадратных метров.
… Сергей, как снег на голову, свалился на их обитель. И сразу с претензиями на свои, законные, квадратные метры. Инна пыталась его образумить, говорить, что они скоро снимут квартиру и покинут эту, и что просто нужно немного потерпеть. Вроде бы понял. Но стал приходить, когда вздумается, вести себя грубо и бесцеремонно. От него за версту разило алкоголем. Ни о каком трудоустройстве он и не помышлял.
Возможно, что все бы утряслось, не пошли судьба жестокое испытание: скоропостижно умер отец Инны. Хороший, добрый человек, отец, дедушка, тесть. Единственная поддержка большой семьи. С его уходом остались без средств к существованию вдова и две младшие сестры Инны…
Чтобы хоть как-то выправить ситуацию Александр стал по ночам «таксовать». Приходил ближе к утру, измочаленный, словно выжатый лимон. И все чаще замыкался в себе. Сергей же как с цепи сорвался. Каждый вечер напивался, плакал и жаловался на свою несчастливую долю.
Мать Инны категорически отказалась приютить Сергея – не родной ведь! Александр, в свою очередь, тоже не желал проживать вместе с ней.
Жить стало невыносимо. К тому же теща постоянно подливала масло в огонь, как дятел, повторяя одну и ту же фразу: «Я же тебе говорила!»
Но самой страшной и последней каплей было то, что его жена, его любимая женщина все чаще стала соглашаться с матерью. Такого предательства Александр простить не мог.
И они расстались. Трудно, мучительно, больно. Он еще долго не мог осознать, как с его губ могло сорваться это разрушительное слово «Прощай!».
Французская поговорка гласит: «Сказать «прощай» — это значит немного умереть», русская – «Время лечит».
Александр немножко умер, а вот время его не вылечило. Наоборот – ранило еще сильнее.

Прошло несколько лет. Многое изменилось. У каждого из наших героев появилась новая семья, обустроился быт. Все вроде бы стало на свои места. Александр встречался с сыном, принимал участие в его развитии. Время от времени он общался и с Инной. Они ведь когда-то сильно любили друг друга, и расстались, не выдержав житейских трудностей. Свои отношения они тщательно скрывали. От людей и своих семей. И потому каждая новая встреча напоминала им возврат долгов – восторга, объятий, поцелуев, страсти, тепла и понимания. Долгов за любовь, полученную в кредит.

Зимняя ромашка

Он очень любил дарить ей цветы. Летом – ромашки, зимой – белые лепестковые хризантемы. Она очень любила получать их. И трудно сказать, какое из двух действ было приятнее.
Однажды он увидел на ее рабочем столе подаренную им веточку и удивился: она стояла в вазе в… целлофане.
Перехватив его взгляд, сказала:
— Так она лучше смотрится. Ведь одна…
Он ничего не ответил.
Зимняя ромашка выглядела жалко и убого. На миг показалось, что нет разницы – в вазе она или в урне. Никому не нужная, холодная, неразвернутая и не обласканная ее руками. Одним словом, одинокая…
Для себя решил: никогда больше не дарить… одну ветку.
…А на столе несколько дней под прозрачной пленкой, как за решеткой, задыхалась новелла.

Свадьба под небесами

Они любили друг друга. Наверное, так, как Ромео и Джульетту, или так, как Тристан Изольду. Но, скорее всего, как Экзюпери свою Консуэло. И даже не допускали мысли, что им придется расстаться. Пусть даже и ненадолго.
— Куда ты, туда и я, — часто повторяла Она.
— А куда мне без тебя? – вторил Он.
По вечерам Он читал ей стихи. Хорошие и разные. Он их знал много. Она всегда слушала его с вниманием, достойным и приятным самолюбию чтеца.
Однажды Он отважился и прочитал ей свои строки. В них были слова, обращенные к друзьям, которые любят только рассуждать о смысле жизни, но не действовать и потому остаются на ее обочине: «Настоящие женщины не поедут за ними…»
Прочитал и ждал ее мнение не менее трепетно, чем первого свидания.
— Ты имел в виду жен декабристов? А я бы тоже не смогла, как они…
После этих слов. Он понял: вот она, самая лучшая, самая милая, самая красивая, самая – самая девушка на всем белом свете. И она не где-то далеко, а рядом с ним. Его девушка. Она поняла Его без вопросов. Она – умничка и к тому же, любит Его.
— Милый, а как ты представляешь нашу свадьбу? Ты – детдомовец, я – тоже. Родни у нас нет. – Она помолчала. – теперь мы с тобой родня.
— Конечно, это так. А свадьбу, если честно, я вообще не представляю, ведь когда с тобой, то всегда я на седьмом небе. И спускаться оттуда почему-то не хочется…
Машинист башенного крана, нормальный парень, творческий, любящий жизнь, поэзию, и самую лучшую в мире девушку, не мог быть равнодушным к событиям 7 декабря 1989 года, когда подземная стихия безжалостно стерла с лица земли красивый армянский город Спитак.
— Я ненадолго, любимая, — говорил Он. Только помогу людям и сразу же вернусь.
— А как же я без тебя? Ведь я – твоя декабристка…
Через месяц она приехала в Спитак.
— Зачем, любимая? – спросил Он и добавил – Тут же развалины! Мертвый город…
— Любой город, даже многомиллионный, будет для меня мертвым без тебя. Ты разве этого еще не понял?
Они поженились. Их брак узаконил местный глава временного горсовета.
В тот день все ликвидаторы последствий стихийного бедствия, как и местные жители, тоже наблюдали такую картину: на огромной высоте в кабинке башенного крана стояли двое. Он и Она. Ее белая фата, как символ чистоты и мира, развевалась на ветру, словно говорила людям: «Любите друг друга. И вы будете счастливы».

Игрушки

Они любили друг друга. По крайне мере, им так казалось. Если не так, как Ромео и Джульетта, то уж не менее чем Тристан и Изольда.
Как порода навечно врастает между двумя пластами угля, так между их бытом было запрессовано… воровство.
Он крал ее у мужа. Она – от его жены. Он – от ее детей. Она – тоже от детей. И от него. Его творчества. От своей работы. От себя.
Но они любили друг друга. И поэтому ревновали.
Им многие завидовали. Неудачники, старые девы, которые всегда правы. Обделенные вниманием противоположного пола и просто, как это бывает на рынке:
— Видишь, Кать, у тебя все покупают. Даже подгнившие помидоры. А у меня такая красота и … никто.
— Уметь надо…
Это Катя. Она все умеет. Наденет белый передник, чуть сдвинет на бок челку, глазами сверкнет, а в глазах — то сама доброта.
Вы видела когда-нибудь, чтобы доброта нуждалась в рекламе? А теплота? А нежность?
У них все это было. И потому им все завидовали.
А они ревновали друг друга. К случайному звонку, неосторожному слову, и иногда и к самим себе. Как дети, которые в песочнице не поделили игрушки.
Ссору первым прервал он. И сказал:
— Это глупо. Давай мириться.
— А зачем? – якобы удивилась она, а в душе вскрикнула: «Да что же я делаю? Ведь я его люблю!»
Ее нелепый вопрос завис в воздухе рождающегося отчуждения.
Через себя она выдавила из себя:
— Прости, я не хотела…
Но он ушел.
И как игрушки на новогодней елке, повисли вопросы: Почему? Зачем? Как же так? Неужели?
Холодный воздух ворвался в открытую форточку. Был конец декабря. На душе – холодно и неуютно. У обоих.
Они никогда не встречали вместе Новый год (а так мечтали!). Они никогда не открывали вдвоем бутылку шампанского и не пили под двенадцати ударный перезвон кремлевских курантов (а так хотелось!).
Они расстались. И оба верили, что ненадолго. Потому что хорошо понимали: они – игрушки. На каждодневной елке имя которой – Одиночество.

Дело было в Спитаке

Или «Мадамист» и Чернавка

Эти два слова как говорила моя мама, и в чем я лично убедился, были самыми ругательными в ее лексиконе. Как человек глубоко верующий, она никогда и ни при каких обстоятельствах не употребляла бранные выражения. Но эти два – были вершиной ее запредельного возмущения и неуважительного отношения к человеку.
Объясню более популярно. «Мадамист» — в ее понятии – это мужчина, не пропускающий ни одной юбки. Сродни словам «ловелас», «бабник», и «дамский угодник». В общем, надеюсь, все понятно.
А вот со вторым словом мысль моей мамы как бы распылялась, точнее – раздваивалась. То ли «чернавка» от слова «черная», несущая зло, то ли от слова «чернивая». Одним словом, при любом раскладе – это не «ладушка», «душка» и, конечно же, не «царица души моей».
Артур – бригадир укладчиков бетонных плит для фундаментов домов – был родом из Донбасса и приехал в Спитак, тот самый, что стал эпицентром мощнейшего землетрясения в Армении. Веселый, красивый и доброжелательный парень работал в моей команде. Душа коллектива и любимец женщин – маляров, штукатуров, укладчиц плиток, а также канцелярских юных дам и закостенелых дев далеко не первой свежести.
От себя добавлю словами героя фильма «Коммунист»: «Я видел, как он лес валил» … А мой герой «пахал», готовя котлован для закладки плит. Красиво и вдохновенно. Как это делают одержимые или влюбленные.
А влюбился он по-настоящему и с первого взгляда. Так бывает. Но об этом чуть позже.
Маленькое отступление. Я давно заметил странную именную закономерность: Артурами родители начали активно называть своих наследников после выхода в свет фильма «Овод», в котором главный герой стал кумиром миллионов женщин. Примерно то же самое произошло с плеядой Юриев после космического полета Гагарина.
Так вот, Артур выгодно отличался от своих земляков – армян – участников КВН – и всех кумиров этой увлекательной игры баскетбольным ростом и отсутствием живота.
Настя – так звали молоденькую крановщицу из Луганской области, тоже по зову сердца приехавшую в Спитак. Она была хороша, как утренний рассвет и свежа, как море после сильного шторма. Слово «Чернавка» никак ей не подходило. Чистоту, конечно, можно испортить, пройдясь по первому снегу грязными сапогами. Но это не о ней.
Они полюбили друг друга с первого взгляда. Их «переглядывания» закончились тем, чем и должны были закончиться.
Он сразу и решительно отодвинул в сторону всех Надь, Кать и Светочек. Для него в жизни была только одна – его незабвенная и неповторимая Настя.
Ураган пришел неожиданно. (Как часто наши синоптики привыкли опаздывать!)
Сила природы всегда сильнее человека, если он не готов к схватке с ней. Кран рухнул, как длинная деревянная лестница, неумело приставленная к чердаку высокого дома.
«…Трудно что-то сказать. Тяжелейшие травмы. Возможны, и выживает…»
Таким был вердикт местных врачей-специалистов.
Большое месяца он не отходил от ее палаты. Приносил цветы, которые она не видела, фрукты, напитки. И просил Бога помочь его Настеньке.
И вот ему позвонил лечащий врач:
— Ваша Настя открыла глаза! Шанс есть!
На следующее утро Настя с трудом направила взгляд на окно палаты. И увидела… чудо. Ее башенный кран нес на крюке, как птица в клюве, огромный лист ДВП со словами, написанными красной масляной краской: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, НАСТЯ!»

Счастливые слезы

Никогда не забуду 20 сентября 1986 года. Для нас, строителей, это был праздник – открытие нового поселка. Переселенцев привозили автобусами по две-три семьи в каждом. Обстановка – торжественная. Музыка, цветы.
Пожалуй, мы волновались больше, чем приезжающие радовались. И это понятно: первый экзамен на сдачу жилых объектов, где последнее слово за новоселами…
Каждый дом был рассчитан на одну семью. Причем каждое новое жилье – для конкретной семьи. Этому предшествовала объемная и трудоемкая работа: изучение численности жильцов, их возрастного ценза, и, что немаловажно, пожеланий будущих новоселов.
Строители постарались. В домах для людей преклонного возраста установили телевизоры, повесили ковры и картины.
Со стороны могло показаться, что эта пара «молодоженов», отметившая свое пятидесятилетие, — сухонький старичок, бережно поддерживая хрупкую супругу, говорил:
— Клава, ты только посмотри, какая красота. И газ есть и вода… А вон, видишь, между домиками церковь светится. Далеко ходить не нужно будет…
— Да, Андрюша, здесь так хорошо: светло, чисто. Как в раю…
— Смотри, Клаша, кто-то даже дерево перед входом посадил…
Старушка смахнула набежавшие слезы.
— О таком я и мечтать не могла…
И тень большой грусти легла на, казалось, просветленное лицо старушки.
— Ты помнишь нашу яблоньку, что мы с тобой посадили в день нашей свадьбы? Ту, что росла у самого порога?
— Конечно, помню. Такое не забудешь…
— А здесь, на новом месте, нашей старой яблоньки не будет…

Стертые ладони

Притчей во языцех всех советских фильмов о строителях было отсутствие или несвоевременная поставка исходных материалов: щебня, кирпича, цемента, песка и т.п. Это бич любой стройки. Кроме той, о какой я сейчас пишу.
Стройматериалы поступали со всех уголков страны. Равно как и рабочая сила. В день приходилось разгружать по 70-80 железнодорожных вагонов. Причем вписаться необходимо было в определенные временные рамки.
Люди уставали до изнеможения. Но слово «надо» было выше и сильнее любого хныканья.
… Железнодорожная станция. Идет разгрузка кирпича. Женщины перекидывают этот строительный «хлеб» из вагонов в бортовые автомобили.
Замечаю: одна молодая женщина в рабочих перчатках как-то неуклюже берет кирпичи и с явным усилием кладет их в кузов машины. Подошел.
— А вы сами откуда? – Спросил, чтобы дать ей передохнуть.
— Из Мариуполя.
— А звать-то как?
— Оксана.
Подумалось: в такую жару ей бы на пляже лежать или с детишками в тени поиграть, а не с кирпичами надоедливыми возиться.
Неожиданно для нее попросил:
— Снимите, пожалуйста, перчатки.
Совсем еще юное лицо залил румянец смущения и непонятной какой-то вины.
Я увидел ее ладони. Кожа на них была стерта. До молодой кожицы – ярко-розовой…
— Когда вахта заканчивается?
— Хочу успеть выполнить норму до 25 августа. Понимаете, у меня двое детей, а их еще нужно собрать и подготовить к школе. В первый класс пойдут…
Она улыбнулась, подула на ладони и снова надела перчатки…

Невыполненная просьба

Невыполненная просьба
Любая стройка без четкой работы штаба – это как взвод солдат без командира. В состав штаба входили руководители всех стройотрядов. Как правило, это были заместили генеральных директоров крупнейших предприятий области – «Азовстали», «Тяжмаша», «НКМЗ», «Стирола», «Точмаша», Харцызскоготрубо-электро-сварочного завода и многих других.
«Главнокомандующим» этого гигантского строительства был Евгений Иванович Карягин – человек волевой, целеустремленный и глубоко порядочный. Не случайно в одном из поселков проспект носит его имя. А его фразу, сказанную мне однажды, я запомнил на всю жизнь: «Не торопись в работе, но делай все быстро!»
Совещания Евгений Иванович, помимо плановых, мог провести в любое время суток. В зависимости от ситуации. И попробуй опоздать или прийти в неряшливом виде.
За день вместе с водителем Геннадием я «наматывал» несколько сотен километров. Как-то обратил внимание, что один из костюмов значительно запылился. Попросил Геннадия:
— В свободное время завези костюм в химчистку. Не службу, а в дружбу…
— Сделаю.
На следующий день Геннадий вернул мне костюм и с досадой сказал:
— Химчистка не взяла.
— Это еще почему?
— На нем слишком много радиации…

Зона отчуждения

Такое невозможно было представить даже в самом страшном сне. Но это случилось 26 апреля 1986 года. Температура вышедшего из строя атомного реактора достигла 5 тысяч градусов.
Радиационное облако три раза обогнуло земной шар.
800 000 ликвидаторов получили высокие дозы радиации.
Зараженная территория составляла 155 000 квадратных метров.
Более 400 000 человек было переселено…
Тогда тридцать лет назад, на нашу землю пришла большая беда. Вся страна жила как большой, нервный, но единый организм. Спасатели, ученые, врачи, в основном добровольно подобно Александру Матросову, бросились к смертоносному огню спасать свою землю. И не только свою.
Строитель – одна из самых мирных профессий на планете. Но когда в наш общий дом стучится беда: стихийное бедствие или война – строители солдатами становятся в общий строй спасительной армии. Так было и так будет всегда.
Автор этих строк с первых дней техногенной катастрофы возглавлял Донецкий областной отряд строителей в Чернобыльской зоне. Поставленная задача была непростой: в селах Лехновка и Родницкое построить для переселенцев из опасной зоны две тысячи домов. Но прежде всего нужно было выполнить так называемый нулевой цикл – скосить рожь и подготовить площадки для возведения новых жилых комплексов с инфраструктурой. А это значит, что в голом поле предстояло проложить дороги, протянуть линии электропередач, построить школы, магазины, больницы, Дворцы культуры, бани.
Работали не за страх, а за совесть. Без преувеличения – круглосуточно.
Представьте себе колючую проволоку вокруг атомной станции со знаками «Стоп!» и надписями: «Зараженная зона. Опасно для жизни». При виде их у меня всегда возникало странное чувство непонимания. Как будто опасность угрожает людям только по ту сторону проволоки. А здесь ее уже нет.
Сегодня пусть даже штрихами, но я хочу рассказать о людях, самоотверженно работавших для создания благоприятных условий жизни переселенцам и живших со мной рядом по эту сторону колючей проволоки.

За кружкой пива

Они не виделись почти два года. С тех самых пор как началась эта непонятная и никому ненужная война.
Андрей – лирик и сангвиник по натуре. В свое время он учился на каких-то литературных курсах. Ефим – напротив, физик и меланхолик. Но с аналитическим мышлением. Это был как раз тот случай, когда противоположности притягиваются. И, может быть поэтому, они дружили легко и всегда понимали друг друга с полуслова. Если у одного возникала какая-то проблема, то второй тут же приходил на помощь. Причем, делал это ненавязчиво, а как бы, между прочим. Так дарят другу нужную ему вещь, говоря при этом
— Возьми на память. У меня (он, она, такая, такой) еще есть. Зачем мне две (два)?
И не важно, что расстаешься с ценной вещью, которая у тебя (уже была) в единственном экземпляре, если сегодня твой подарок другу нужнее, чем тебе.
Забегаловка с «экзотическим» названием «Закусочная» была пуста. То ли время раннее для наплыва посетителей, то ли большая часть малочисленного мужского населения, остававшегося здесь, в прифронтовой полосе, бросила пить. Даже пиво.
Они присели на лавки напротив друг друга. Так удобнее видеть глаза собеседника.
— Это сколько же мы не виделись?
Ефим метнул на Андрея пытливый взгляд, как бы проверяя его память.
— С тех пор как ты уехал.
Андрей сделал несколько глотков из пузатой кружки и, поперхнувшись, выдавил из себя:
— После первых же обстрелов города, трусишка…
Последнее слово явно зацепило Ефима, но он сделал вид, что не расслышал.
Андрей тоже сделал вид, что обидное слово случайно сорвалось с губ. Он сделал небольшую паузу и уже миролюбивым тоном спросил:
— Как там твоя Катя? Все в порядке? Надолго приехал?
Ефим был верен себе и своей логике, которая Андрею казалась «железной».
— Ну, брат, ты сразу три вопроса задал. Как три напитка в одном бокале. Но я отвечу. Во-первых, Катя уже не моя. Нашла себе мужика покруче и помоложе. Столица, сам понимаешь, дама капризная и ненасытная. Как я и все бабы. Да и разошлись с ней. Официально.
Жестом руки он подавил желание Андрея что-то спросить.
Во-вторых, ответ прост: не все в порядке. В-третьих, на пару дней. Забрать кое-какие бумаги.
И, наконец, в-четвертых. Как тебе нравится во-первых?
Пауза. Почти по Станиславскому. За ней банальное, извечно знакомое многим, восклицание:
— Но ведь вы любили друг друга!
— Любили? Да. И женился я на Кате по любви. Большой любви. Да вот развелся… по расчету.
— Это как?
Вопрос был риторическим.
Они еще долго сидели за деревянным столом, перебирая, как четки, годы , факты, сплетни и домысли. Спорили и соглашались. Не соглашались и снова спорили. Но уже не как лирик с физиком, а как два, надломленных временем человека, незаметно для себя превратившихся в циников. Только в одном их точки зрения совпадали: причиной несчастий была война.
Но так ли это? Не она ли стала пробным камнем, лакмусовый бумажкой для проверки чувств, поступков, проверкой на человечность, порядочность и честность?
Что-то сломалось в каждом из них за эти два года. Какая-то невидимая пружинка то ли лопнула, то ли сильно заржавела. Напротив друг друга сидели не старые добрые друзья- антипода, а совершенно чужие люди. Каждый из них чувствовал это, но произнести вслух не решался
— Пора расходиться, надломленным голосом произнес Андрей. – Скоро комендантский час вступит в силу. Не ровен час…
А сами молча продолжали сидеть, словно выжидая, кто из них уйдет первым.

 

СКРИПКА СТРАДИВАРИ

Люди, люди, — высокие звезды.
Долететь мне бы только до вас!
Расул Гамзатов

Эту историю доверительно рассказал мне проверенный временем товарищ, собрат по перу и творчеству. Я проникся ею, тем более что наши пути неоднократно пересекались и в какой-то степени я тоже имел к ней отношение. Но об этом позже.
Глубокое советское время. Северный Кавказ был тогда своим, как, скажем, Москва, Кижи или Ленинград.
Мой друг отдыхал вместе с женой и маленькой дочуркой в Абхазии, небольшом городке Гантиади, отличительной особенностью которого были шашлычные на каждом углу, стаи бездомных собак и тьма мух.
Поселились они в съемной комнате двухэтажного особняка. Как и полагается, утром – море, купание, рыбалка. Хозяин – частный предприниматель – держал несколько мастерских по изготовлению мужской и женской обуви.
Раз в неделю он объезжал свои владения для сбора «дани» — выручки за проделанную о реализованную продукцию. А она пользовалась спросом – сшитая по последней моде, мало чем отличалась от «фирмовой», разве что только своего товарного знака не было.
Крайняя «точка» приютилась на берегу озера Рица, куда хозяин любезно пригласил съездить на своей «Волге».
Зрелище – непередаваемое! Не дорога, а настоящий серпантин. А с высоты горного ущелья вид на озеро – словно в сказке какой-то: синяя-синяя гладь. Сродни разве что только Байкалу.
Там мой друг и познакомился с отцом хозяина – Николаем Николаевичем Николаенко. Он так толком и не понял, почему у отца чисто русская фамилия, в то время как имя и отчество его сына – Ашот Альбертович. Но это не столь важно. Мало ли что бывает в жизни…
Два дня пребывания на озере оставили неизгладимый след в жизни представителей Донбасса. Прежде всего, красотой природы и гостеприимством горцев, как они себя называли.
Николай Николаевич оказался незаурядным человеком. Хорошо знал русскую поэзию, как равно, и абхазскую. Они сразу нашли общий язык и говорили, словно старые закадычные друзья. О творчестве советских писателей, о строчках Расула Гамзатова и том, кто помогал ему написать книгу «Высокие звезды», за которую дагестанский поэт был удостоен высокой правительственной награды – Ленинской премии. Они говорили много и долго – до первых лучей солнца. Несмотря на разительную разницу в возрасте.
Так, наверное, горный ручей, робко берущий начало высоко в горах, сливается с молодой бурной рекой и ставится неотъемлемой его частью.
На прощанье Николай Николаевич вручил моему другу сверток. В завернутом домотканом большом национальном полотенце лежала скрипка.
— Возьми на память. Мне некому ее подарить. Внуки давно не живут с нами, а со временем она просто пропадет. Я не уверен, но, как мне говорил один из антикваров-старожилов – это скрипка Страдивари. Видишь, внутри даже экслибрис сохранился. Не совсем четкий, правда. Но как знать. А вот под грифом я аккуратно метку сделал: «От Н.Н.Н.» То есть от меня…
Прошло несколько лет.
Услышав эту историю, я, естественно, спросил:
— А где сейчас эта скрипка? – На что обладатель раритета ответил как-то уклончиво и явно расстроено:
— До юбилея была. На торжество приехало много гостей: писатели, поэты, журналисты местных газет, радио и телевидения. Скорее всего, в состоянии эйфории я передарил ее кому-то. А вот кому – не помню.
И, как бы, оправдываясь, виновато добавил:
— Я ведь все равно играть не умею…
Прошло еще несколько лет.
Товарищ начал издавать литературный журнал, который стал популярным среди творческой интеллигенции страны, а, значит, большим тиражом похвастаться не мог. Одним словом, он был убыточным.
Я видел, как маленький, но по-настоящему творческий коллектив пытается изо всех сил не утонуть в бурном литературном потоке графоманов и случайных авторов,как трудно ему выжить без финансовой поддержки государства, без мало-мальски достойного числа подписчиков. Как и чем мог – помогал новорожденному журналу стать на ноги, на себе ощущая какое доброе дело делают настоящие энтузиасты и друзья. Когда же узнал, что для выхода в свет своего детища литераторы арендуют в типографии часть стола и два стула, твердо решил построить для редакции журналы помещение. Благо, для этого у меня были возможности.
Без ложного хвастовства скажу, что я горжусь тем, что был шеф-редактором журнала, что наше издание поднялось до таких высот, что Международным Сообществом писательских Союзов было рекомендовано студентам Московского лит. института имени М. Горького как пособие для изучения творческого процесса в Украине.
И все было бы хорошо, если бы безумные интриги политиканов не принести на нашу землю войну. Но сегодня я не об этом. Редакцию (не без помощи своих друзей) построили. Мой друг был на седьмом небе, если, конечно, это седьмое небо существует. А потом – все по традиции: перерезанная символическая красная ленточка, выстрели шампанского и одобрительные возгласы друзей журнала. Их на от момент было уже немало. Особенно после того, как мы сообща провели на базе отдыха в посёлке Седово, что на берегу Азовского моря, выездное заседание редколлегии журнала, членами которой стали представители всех областей Украины. И не только. Других республик тоже.
Любое новоселье имеет удивительное свойство: когда-то заканчиваться.
Когда все разошлись, я осмотрел редакцию взглядом профессионала. Вроде бы все недурно. Как и задумывал. Обратил внимание на ниши в стене, где стройными рядами, как солдаты в строю, стояли книги. Хозяина, хозяйки, мои…
И вдруг мой взгляд приковала немного затененная ниша, в центре которой стояла скрипка. А к ней как-то неуклюже приткнулся новенький футляр для этого нежного инструмента. Подошел поближе. Перед скрипкой монограмма, сделанная на компьютере и аккуратно вставленная в смычок: «Скрипка известного украинского писателя Григория Федосеевича Кривды, подаренная за два года до ухода из жизни». 1997 год.
Перехватив мой взгляд, хозяин редакции сказал:
— Григорий Федосеевич – крестный отец моей второй книги.
И с гордостью сказал на украинском: «Людяна людина…»
Я аккуратно взял в руки нежное тело деревянной певуньи и вздрогнул: на грифе отчетливо высвечивалась пять букв: «От Н.Н.Н.». Я вздрогнул. И одна мысль начала опережать другую. Видимо, обладателя раритета сбил с толку новенький футляр, который ему не дарили, а остротой зрения он никогда не хвастался…
С трудом подавив в себе первое желание, решил промолчать. Рано или поздно мой друг обнаружит найденную «пропажу». Сюрпризом будет. А в том, что скрипка вернулась к своему законному «владельцу» спустя четверть века, есть свой добрый знак: Богу виднее, что он делает.

Похожее изображение

Очищение

Коллектив технического отдела небольшого завода местной промышленности был небольшой, впрочем, как и сам завод, и, на первый взгляд, очень дружный, несмотря на резкие перепады в возрасте – от семнадцати лет до пятидесяти пяти.
Николая, вчерашнего выпускника техникума, приняли охотно и радушно. Да и как могло быть иначе: он не скандальный, выдержанный, даже застенчивый. С людьми легко находил общий язык, а если с кем сближался, то надолго.
Чертежницами у пульманов всегда стояли две Валентины – одна его возраста, худенькая, шустренькая и очень острая на язык. Старший техник Иван Васильевич предупредил новичка:
— Ты, хлопец, ей пальцы в рот не клади, а то откусит всю руку.
— И не подавится?
— Нет. А если пойдешь на поводу – откусит и другую.
Вторая Валентина была близка к своему пенсионному возрасту, и все ее уважительно называли не иначе, как Валентина Петровна.
Непонятно за что, но она невзлюбила Николая еще задолго до того, как он впервые перешагнул порог отдела. Поговаривали, что узрела в нем потенциального преемника на ее «должность».
Тот же Иван Васильевич как-то сказал ей:
— Да что вы волнуетесь так. Парень через месяц-второй уйдет на службу в армию. А наш ДИР специалистами не разбрасывается…
ДИР – это директор. Дмитрий Ивлевич Рогов. Такая вот симпатичная аббревиатура. О ДИРе в цехах говорили с гордостью: «Если наш Рогов рогом упрется, то все достанет – и новые станки, и новую оснастку для оборудования, и черта лысого кучерявым сделает».
Валентина Петровна люто возненавидела Николая. Как особь и заклятого врага. Ее ненависть невольно материализовалась в его мозгу, вызвав ответную реакцию. В таких случаях говорят: «Все взаимно». До одного случая.
В жаркий субботний день почти весь отдел собрался выехать покупаться в море, позагорать, и, как говорится, пообщаться не в официальной обстановке. ДИР щедро дал заводской «Пазик», и через пару часов все были на пляже. Некоторые сотрудники прихватили с собой детей и те добавили шума, смеха и восторга честной компании.
Ближе к обеду море стало по-своему нервничать: волны набегали одна на другую и прямо на глазах поднимались все выше и выше. Как молоко в большой кастрюле при кипячении. Приближался шторм.
Детвора и женщины быстро покинули воду и бегом к своим палаткам. «Горячие головы», напротив, начали прыгать в набегающие волны, испытывая себя и свой характер. Среди первых отчаянных был и Николай.
Нырнув как можно глубже, он, задевая пальцами ног песчаное дно, начал уходить все дальше от берега…
Николай не успел вынырнуть, чтобы набрать в легкие воздух, как высокая волна, словно большая черная туча, накрыла его. Отчаянные попытки удержаться на поверхности не удавались.
Обессилев, со страхом почувствовал, что мужество покидают его, заставляя сдаться на милость стихии.
Перед глазами замелькала цветная картинка: по кругу, хохоча и, строя рожицы, крутились ехидные и злорадные лица. Как в фильме «Братья Карамазовы», промелькнуло в мозгу. С той лишь разницей, что все они были на одно лицо. Самодовольное лицо… Валентины Петровны.
«Ну, нет уж! Не дождетесь!»
Последним усилием воли Николай выбросил свое тело из воды. Его тут же подхватила тяжелая и сильная волна, передавая другой, та – следующей. Море сжалилось над неудачливым пловцом и, словно полуживого котенка, выбросило на берег.
Придя в себя, Николай окончательно осознал, что с ним произошло. Страх и инстинкт самосохранения остались там, глубоко на дне. А здесь, на берегу, в безопасности, их сменило новое, незнакомое, но приятное чувство – очищение.
И снова перед глазами замелькал тот же калейдоскоп с лицами (как в фильме «Братья Карамазовы»), но на этот раз лицо Валентины Петровны было добрым, улыбчивым и счастливым.

Отцы и дети

У начальника СУ-112 Николая Ивановича Кострыкина я бывал крайне редко. Наверное, потому что его управление находилось рядом – в десяти минутах ходьбы. Как правило, пристальное внимание уделял периферийным участкам: там и проблем всегда больше и запросы поаппетитнее…
А вот к НИКу (как любовно называли почти все в нашей системе начальника СУ-112) приходил, когда на душе было паршиво или требовался совет мудрого товарища.
Мы дружили много лет. Мне всегда импонировала его эрудиция и почти энциклопедические знания.
Не случайно говорят, что талантливые люди талантливые во всем. Его небольшой кабинет мало чем был похож на стационарное пристанище строителя-профессионала. Разве что ряд полок с документацией, да привычная атрибутика начальника СУ – стол с тремя телефонными аппаратами (один из них – прямо со мной), небольшой старенький компьютер да рабочая тетрадь, испещренная многочисленными записями. Научно-технического характера и беллетристикой местных авторов.
Главной особенностью небольшого рабочего кабинета была аура. Здесь всегда дышалось легко и свободно несмотря на особый постоянный запах табака.
— Это «Герцеговина Флор», — пояснял он. – Друзья из Москвы оказией передают.
В тот раз я шел к НИКу по его просьбе. Редкий случай. Но раз попросил, значит, надо.
— Выкладывайте, Николай Иванович, что случилось?
— Понимаешь, Васильевич. Просьба у меня не совсем обычная…
Просьба НИКа была действительно необычной. Его дочь Лиза, как выяснилось, писала стихи. Тайком от нее он собрал все ее произведения и решил к совершеннолетию дочери издать первый ее сборник. Так сказать, сделать приятный сюрприз.
— Ты, Васильевич, поэт известный, да и тяги у тебя есть в издательстве. Поможешь?
Мог ли я отказать старому другу? Вопрос риторический.
Рабиндранат Тагор однажды сказал сакраментальную фразу: «Мы узнаем человека не потому, что он знает, а по тому, чему он радуется». А что может лучше раскрыть внутренний мир человека, чем его стихи, если, конечно, он их пишет?
Честно говоря, надежнее средства я не знаю, ибо стихи – зеркало внутреннего мира пишущего, его откровений и тайных помыслов. Кое-что в стихах Лизы мне не понравилось: в них нередко сквозила фальшь. Но я тут же успокоил себя: пройдет со временем.
В оговоренный час книжка юной поэтессы вышла в свет. Счастливый отец в канун дня рождения дочери положил сигнальный экземпляр сборника ей под подушку. Можно только представить в какой восторг пришла его Лиза!
В каждодневных заботах и буднях незаметно пролетело три года. Как и прежде, мы с НИКом встречались только в случаях крайней необходимости.
Однажды мне довелось срочно уехать в длительную, но очень важную, командировку. И там, вдали от дома, я узнал, что мой добрый товарищ Николай Иванович Кострыкин, наш уважаемый и любимый НИК скоропостижно скончался прямо за рабочим столом. Назойливым молоточком больно забила по вискам строчка Высоцкого: «Только в бешеной скачке теряем мы лучших товарищей, на скаку не заметив, что рядом товарища нет…»
Вернувшись из командировки, первым делом зашел в главк, доложил о поездке, спросил, когда и как похоронили Николая Ивановича. На душе стало почему-то так тоскливо, и так остро захотелось вдохнуть ауру НИКа, что я даже пропустил мимо ушей последнюю фразу Главного: «А у нас тут кадровые перестановки…»
Входная дверь в СУ-112, как и обычно, был открыта. А вот и кабинет начальника. Но почему нет таблички с его фамилией? Ах, да. Он ведь умер…
Толкнув дверь, осторожно вошел в кабинет. И остолбенел. На полу стопками лежали, как птенцы, выкинутые из гнезда, любимые книги Николая Ивановича. Пахло сырой штукатуркой и еще чем-то неприятным. Вывел меня из оцепенения голос:
— Здравствуйте, Михаил Васильевич! Вы меня помните? Я – Лиза. Дочь Николая Ивановича. Вот теперь здесь буду работать. Как говорится, вместо папы…
Я поперхнулся, пытаясь в глотке сжатого воздуха поймать хотя бы легкий привкус «Герцеговины Флор», но безуспешно. И сразу стало противно до тошноты от откровенного запаха равнодушия.

Два дома

Эти два дома стоят напротив друг друга. Неподалеку от моего жилого строения. На Гладковке – элитном районе родного города. Одним из первых таких «козырных» мест был поселок Пески. За городом, правда. Далековато. Но воздух, как в сказках…
Был… Горько сегодня говорить об этом. От Песок осталось почти то, что от знаменитого Донецкого аэропорта. Если не хуже. Но в поселке все-таки люди жили. До войны, до обстрелов, до самоуничтожения…
Нынче я редко бываю в родных местах. Так сложились обстоятельства. Но вот на что обратил внимание.
Два дома, что напротив друг друга, резко отличаются, как кошка от собаки.
Первый – с солидным фундаментом, поднятым на уровень человеческого роста, с кладкой из красного кирпича с этакой синусоидой вверху – как раз для шустрых мальчишек. Дескать, вот вам дорога в сад!
Беда в том, что из этой своеобразной ниши торчали, как зубы разъяренного волка, забетонированные куски стекла…
Второй дом – более скромный, с обычным низеньким забором, который высокому человек перешагнуть особого труда не составит. Но сад… И вишни, и яблоки, и абрикос, и малина с клубникой… Ешь, бери – не хочу. И люди в нем живут добрые, отзывчивые и не жадные.
За короткое пребывание в родном поселении всего наслушаешься.
За последнее время дом с саблезубыми стеклами грабили несколько раз. Предварительно, правда, к табличке «Осторожно, злая собака!» кто-то масляной краской дописал: «И хозяин тоже».
Дом напротив мальчишки «не бомбили». Фрукты хозяйка время от времени сама выставляла в ведрах за калиткой. Их всегда забирали, но ведра никогда не пропадали.
Тетя Надя – добрейшая и все знающая старожилка, в прошлом учительница, мне, седовласому, как школьнику на уроке, начала объяснять:
— Вот вы, Михаил, человек образованный, стали бы, будучи мальчишкой, воровать, яблоки, если они лежат перед вами?
Я задумался. Вспомнил свои первые ворованные яблоки из чужого сада. Вспомнил, как дед Афанасий догнал нас, а вместо плетки в руках у него было ведро с яблоками.
Или мир стал злее и ненавистнее, или мы стали слишком меланхоличными.
Не знаю.

Голоса с пластинки

(немного о творчестве)

Черные диски пластинок, которые дарили нам в детстве голоса Федора Шаляпина, Леонида Утесова, Клавдии Шульженко, Людмилы Руслановой, Марка Бернеса, Мирей Матье, Дина Рида и многих других знаменитых певцов, чьи фамилии мы тогда просто не знали или не запомнили, давно уже днем с огнем не найдешь. Да и к чему они сегодня? Патефоны стали реликвиями, а проигрыватели еще лет двадцать назад можно было увидеть на мусорных свалках. Как, впрочем, и запутанные светло-коричневые ленты магнитофонных бобин.
Среди двух коробок пластинок, найденных на чердаке отцовского дома, я долгое время хранил одну. С голосами поэтов и писателей – Максима Горького, Михаила Светлова, Владимира Маяковского, Сергея Есенина, Евгения Евтушенко.
Когда появлялась возможность, я, затаив дыхание, слушал живые голоса любимых мною литераторов. И не в исполнении актеров, а, так сказать, из «первых рук», без фонограммы.
Со временем пластинка затерлась и лопнула – Апрелевский завод тогда еще не выпускал их гибкими.
Через толщу лет я и сегодня слышу их голоса. Они живут во мне. И «Буревестник», и «Гренада», и «Черный человек». Но особенно глубоко и надолго запал в память короткий рассказ Евтушенко о поездке в Сибирь. Я перескажу его суть своими словами, тем более что в печати это произведение мне не попадалось.
«Со мной приехал молодой и немного амбициозный поэт. Писал он слащавенькие и, как ему казалось, очень красивые стихи. В них явно чувствовалось влияние Есенина. Я был иного мнения о его творчестве, но не стал огорчать парня.
Ночевали в какой-то забытой Богом деревне. Мороз стоял приличный. Было звездно и неуютно. Ночью вышли на улицу и покурить. Каждый думал о своем.
— Женя, ты только посмотри какая красота! – с восторгом воскликнул молодой лирик.
Я взглянул и увидел обледеневшие ветки дерева, а в них, переливаясь, словно в сказке, отражались звезды, и от легкого ветерка они еле слышно позванивали как подвески хрустальной люстры.
Как же я не заметил такое чудо?
А лирик смотрел на это волшебство по-мальчишески восторженно. Потом еще раз произнес:
— Какая красота!
Помолчал и неожиданно добавил:
— Туды его мать!
И я понял, что рядом со мной настоящий поэт».
Молодой донецкий писатель выпустил в свет первую книгу прозы и попросил моего хорошего товарища написать на нее рецензию. Тот прочел всего несколько страниц и спросил автора:
— Тебе сказать честно, что я думаю, или то, что ты хочешь услышать?
— Конечно, честно.
— Тогда слушай. Ты хотел описать деревенскую жизнь, а нарисовал ее обочину. Скажи, пожалуйста, может ли сторож с пятиклассным образованием, тем более пьяный, стоя на четвереньках, сказать собаке: «Джек, какие мы с тобой некоммуникабельные?»
Автор обиделся. На правду. И с тех пор стал видеть в лице моего товарища заклятого врага. Досадно…
Я знаю многих молодых начинающих поэтов. Есть среди них и такие, которые на вопрос: «Легко. Как легко на бумагу, так и будет в моей книге, которую обязательно издам». «И ничего не исправляешь?» «А зачем? Я ведь уже написал!» «И дату ставишь?» «Не только дату, но и время с минутами». И это на полном серьезе.
Где, как и чему он учился, если не знает, что великий Пушкин мечтал о редакторе, что не менее великий Лев Толстой семь раз переписывал роман «Война и мир», а отдельные его эпизоды до двадцати шесть раз. Причем вручную.
… Любое творчество неотделимо от состояния души. Когда душа богата и чиста, тогда и творчество становится настоящим. Есть старая добрая поговорка: «Знание и труд все перетрут». А учиться так же трудно, как иголкой копать колодец.

Цена хлеба

До глубокой ночи в сотый раз, как будто впервые, смотрел «Судьбу человека» Михаила Шолохова. Невольно сравнивал с одноименным рассказом. Впервые опубликованным убористым шрифтом на трех страницах газеты «Правда» в далекие пятидесятые годы. А потом, как это часто бывает, долго не мог уснуть: кадры фильма черно-белым калейдоскопом мелькали перед глазами. Слышался лай натасканных на людей овчарок, немецкая брань, длинные автоматные очереди.
Если медленно проваливаешься в сон, то часто происходит странная метаморфоза: явь прочно переплетается с увиденным так, что они невольно становятся одним целым.
Русский солдат Андрей Соколов бежит из фашистского концлагеря. Когда силы уже на исходе и, кажется, свобода где-то рядом, обессилено падает в колосящееся пшеничное поле. Он сгребает зерна в жменю и жадно ест. Цена за своей побег и горсть зерна – кровяные рубцы на теле и в душе.
А вот он, шатаясь от слабости и выпитого шнапса, идет к бараку, прижимая к груди буханку хлеба – плату за русский характер, чтобы разделить ее поровну между заключенными.
Кинолента с перфорацией по бокам неожиданно превращается в пулемётную ленту так похожую на ту, что была на Анке из фильма «Чапаев». И вот уже сам Василий Иванович переворачивает котелок и расставляет на столе картошку-кавалерию для предстоящего боя…
Стоп! Но один кадр перескакивает через другой, как будто кто-то, торопясь перелистывает страницы книги…
Село Раздоловка Донецкой области. 1958 год.
Сколько себя помню, никогда не видел, чтобы мама сидела без дела. Даже отдыхая на завалинке, что-то перебирала: то ли корм для кур, то ли готовила семена для клочка земли что был в нашем пользовании. А само «имение» — это ветхий дом с подслеповатыми окнами, деревянное крыльцо до блеска, отполированное нашими жесткими босоногими пятками, колодец, крякающий при вращении видавшего виды воротка, да мы – четверо «галчат», как прозвали нас соседи.
Солнце только собиралось бросить над селом свои первые робкие лучи, а мать уже настойчиво будила нас – четырехлетнюю Аню и меня, «умника». Как-никак третий класс был позади. И вот двое «галчат» протоптанной тропинкой семенят на мамину работу, неся с собой огромное (так, казалось, тогда) кроватное покрывало.


Ток встречал пеньем жаворонков, запахом чабреца и свежескошенной пшеницы. Мать укладывала нас в ров на половину покрывала, а второй половиной накрывала. Очень хотелось спать. И мы моментально засыпали. Это и была наша «работа». А когда на нас сверху сыпали пшеницу – так ее отделяли от плевы – казалось, что там, на «улице» идет теплый дождь.
Зерно согревало нас и было самым вкусным и приятным одеялом.
Много воды утекло с тех пор, но дурманящий запах будущего хлеба остался в памяти навсегда.
Донецк. 2014 год. Дворец культуры имени В. Куйбышева.
Сотни людей пришли сюда за благотворительными пайками. Кто с «кравчучкой», кто с авоськой, но большинство с пустыми руками – сомневались, что привезут «дармовой» хлеб. А его все не везли. Но люди терпеливо ждали. Ждали как манны небесной. И дождались. Не манна посыпалась с неба, а снаряды. Целенаправленно: на площадь перед дворцом. Стоны раненых, душераздирающие крики женщин и детей… Это невозможно забыть. И простить тоже.
Так «очаг» культуры стал очагом варварства, а ценой за хлеб – смерть.

Круглолицая луна нагловато заглядывает в мое окно. Сон был сродни бреду. Луна неожиданно превратилась в большой бубен. Желтый, как несозревший подсолнух. Я пытаюсь кулаком бить по нему. Раз, второй, третий. Звук глухой, но методичный. Как удары пульса. И сквозь него голос. Спокойный, даже вкрадчивый. То ли Андрея Соколова, то ли самого Михаила Шолохова: «И на этот раз смерть мимо прошла, только холодком от нее потянуло…»
Проснулся в поту. Это не я бил в бубен. Била артиллерия.

Ромашки

Меланья, опираясь плечом о косяк входной двери, с трудом вышла на крыльцо. Впервые за девять дней после похорон мужа. Он умер, как говорят в народе, на ходу.
Солнце плеснуло его в лицо горсть ярких лучей, она зажмурилась и на миг застыла. Осмотрелась. Перед ней в огромной круглой клумбе, как бы приветствуя ее, качали своими крупными головками ромашки. Подумала: «А ведь несколько дней назад их еще не было» …
Эту еще не старую, но добрую и трудолюбивую женщину – учительницу – односельчане любили и уважительно называли Мила. Все без исключения. Те, кто помоложе, путали имя с отчеством, обращаясь не иначе, как «Миля Трофимовна». Она не обижалась. Привыкла. Может еще и потому, что ее Иван часто употреблял ласкательное слово: «Милая» …
Они прожили душа в душу без малого сорок лет. Родили двух сыновей – «таких же красивых, как отец», — любила повторять Миля. Они верили, что вчетвером будут жить всегда. Но сыновья выросли. Старшенький Александр закончил Мариупольский металлургический институт, успешно защитил диссертацию. Младший стал квалифицированным железнодорожником. Судьба разбросала их по разным уголкам страны.
Они часто переписывались и перезванивались.
… Похороны отцы сыновья взяли на себя. Проститься с Иваном Петровичем пришла вся деревня. И это не случайно. Благодаря его настойчивости любви к родному селу, в домах появились газ, вода, асфальтные дороги.
Люди села никогда не забывают добро, как и помнят человека, сделавшего его.
Сегодня, к вечеру, она ждала сыновей с невестками. …Меланья медленно подошла к клумбе с ромашками. Хотела присесть перед белой красотой, любовно выращенной ее Иваном, ее «Ромашкой», как она его называла, за любовь к ромашкам. Ноги вдруг подкосились, и Меланья молча уткнулась лицом в зеленые стебли цветов…
Сколько пролежала без сознания – неизвестно. Очнувшись, попыталась встать, но ничего не получилось. Удалось только перевернуться на спину. Мозг работал четко, да вот удары сердца были какими-то каменными и колючими…
Перед глазами – высокое синее небо. Его время от времени перекрывали головки качающихся ромашек. «Какие они большие – подумала. – Как подсолнухи» …
Вспомнила себя совсем юной, когда стыдливо отворачиваясь от людей, срывала лепестки, повторяя шепотом: «Любит – не любит…». Захотелось, как в детстве, снова сыграть в это безобидное и милое гадание. Протянула руку к «маленькому солнцу», но рука не шелохнулась. Тогда она, выбрав глазами самый крупный цветок, мысленно стала обрывать лепестки: «Любит – не любит»… Но лепестки оставались на месте, перекрывая друг друга. Она, сбившись со счета, упрямо начиналась сначала: «Любит – не любит»… Сознание медленно, но неумолимо покидало ее.
Мозг стал спотыкаться: «Люблю – не люблю» бессознательно сменилось на: «Умру – не умру» …
Во время похорон все обратили внимание, что на лице Меланьи застыла улыбка. Она улыбалась людям, которых любила, сыновьям, солнцу, ромашкам…

Полтора Ивана

В народе говорят: кому в детстве дали прозвище, соответствующее внешнему виду и внутреннему содержанию, — ходить тому с этим клеймом всю оставшуюся. И особенно обидно, если это прозвище меткое и точное, типа «слюнтяй», «жлоб» или «ханыга».
Иван Расторгуев в этом плане был исключением. Все три «дразниклки» — «Полтора Ивана», «Стремянка», и «Рукастый» — не унижали его достоинство, а наоборот умножали. И что самое интересное, каждая «кликуха» приходила и прилипала к нему в разное время. Первая – еще в школе. За самый высокий рост среди всех учеников. Вторая как бы дублировала первую. И все потому, что Иван всегда был готов подставить слабому или малорослому школяру свое, пусть и худое, но надежное плечо.
«Рукастым» его «обдразнили» уже в техникуме во время первой производственной практики. У него всегда все ладилось и все получалось. Иногда казалось, что он родился с отверткой в одной руке и пучком электропроводов в другой. Скорее всего, все у Ивана получалось ловко по простой причине: он поступил в энергетический техникум осознанно, и учился с огромным желанием и в радость себе.
Редко, но бывает такое: молва о хорошем человека всегда идет впереди его самого. Так сложилось и с Иваном Расторгуевым.

Я не видел его ни разу, но много был наслышан от начальника стройуправления Павла Павловича, у которого он начал свою трудовую деятельность.
— Представляешь, Васильевич, сдаем очередную многоэтажку, осталось только электрику подключить. И тут сыр бор начинается. Комплектую бригады. И все хотят, даже требуют «Полтора Ивана». И все потому, что с ним не нужно таскать по этажам стремянки… Шутят даже: если нужно, то наш Иван шайбу положит этажом выше, а на нижнем закрутит ее.
Спустя несколько лет я впервые встретился с Иваном Расторгуевым. Не видя его раньше, все же узнал сразу. А было так.
…Это стало доброй традицией. Каждый год я давал согласие быть председателем экзаменационной комиссии на защите дипломных работ выпускниками нашего строительного института. Преследовал всегда одну цель: присмотреться к вчерашним студентам и в итоге пополнить свой концерн способными и перспективными ребятами.
Простой рабочий парень, толковый и думающий, в конечном итоге дал согласие и стал членом нашей строительной бригады.
Прошло несколько лет. Январь 1989 года. Разрушенный практически до основания армянский город Спитак. Именно он стал тогда эпицентром мощнейшего землетрясения (до десяти баллов по шкале Рихтера). Остановлена Армянская атомная станция. Число погибших намного превысило «озвученную» цифру – 25 тысяч. Перед нашей командой была поставлена сверхзадача: не только вытащить из-под развалин живых, но и достойно похоронить погибших. Плюс суровая зима, мороз. Но, как когда-то сказал великий, «промедление смерти подобно» …
Провожу экстренное оперативное совещание среди начальников стройуправлений. Волновался, как и всегда, перед принятием ответственного решения: ошибка может стоить дорого. И тут увидел «Полтора Ивана», поднявшего руку. Дал ему слово. Он говорил коротко, четко, по-деловому. И моментально на душе стало у меня спокойно. И я порадовался тогда и за «рукастого», и за нашу самую мирную на земле профессию, и за наш весть строительный коллектив с донецкой закваской. И подумалось: хорошую мы себе смену готовим, если наши строители, в отличие от многих, не гоняются за славою, а она сама их ищет и находит на этажах высотных домой, на башенный кранах, в человеческих отношениях. А это дорогого стоит.

Пепел, стучащий в сердце

Это давно стало непреложным правилом, выработанным годами: перед сном анализировать прошедший день, встречи, события и, конечно же обещания, которые давал людям. Это – прежде всего, ведь судят о человеке не по словам, а по его делам.
Фамилию Казарян запомнить было нетрудно. Ее носил хороший армянский боксер, с которым во времена бывшего Советского Союза я имел честь встречаться на ринге.
Он зашел в мою рабочую палатку, спокойный, уверенный в себе, кряжисты и седовласый. Протянув руку, сказал:
— Казарян. Если короче, абориген Гукасянского района.
— Присаживайтесь.
— Начальник, (не знаю почему, но нас, приехавших тогда помогать пострадавшей Армении, все так называли) послушай меня. Вот его рассказ.
— Тряхнуло нас седьмого декабря. Да так, что первая мысль показалась последней: конец света. Земля шаталась, словно кто-то всесильный раскрутил ее, подложив на пути ее вращения стиральную доску. Но мы выжили, как видишь. А тут и вы приехали. Помогать. Спасибо. Но ты одного не знаешь, начальник.
Я понял, что передо мной сидит умный повидавший многое в своей жизни человек. Речь его была логична, и убедительна.
— Говорите
— Вчера ваши люди начали рыть котлован. Как нам объяснили – для строительства профессионально-технического училища. Нельзя этого делать.
— Почему?
Казарян потер рукой седой подбородок, внимательно посмотрел на меня и продолжал:
— Понимаешь, за несколько дней до этой адовой беды армяне депортировали в Азербайджан много «неверных». Эта акция была массовой. Погромы. Убийства, насилие… Я вне политики. Но я живу на этой земле, и она моя, как вы говорите. Родина. Мой зять – редактор местной газеты. Так он рассказывал, что об этом самом ужасном преступлении на европейском пространстве после второй мировой были подготовлены печати десятки, если не сотни материалов, но ни один из них не публикован. Власть решила. Что стихийное бедствие сгладит конфликт двух государств, так сказать, спустить на тормоза…
— И?
— А дело в том, что в земле. Где вы задумали построить здание, захоронены убитые – жертвы национального террора. Думай, начальник.
Его рука была крепко не по возрасту. Иногда рукопожатиям можно верить больше, чем словам. Я это понял в Спитаке.
… Ни свет, ни заря уже был на стройке. Ребята испуганно доложили, что с третьим поднятием грунта ковш экскаватора выдал остатки человеческих тел.
Не случайно говорят, что слухами земля полнится. Через короткое время к месту строительства, как ручейки к реке, начали стекаться люди. Одни из них держали в руках свечи, другие – портреты умерших…
Это было страшное зрелище. Непередаваемая боль, неописуемый ужас…
Стройку немедленно остановили. Раз и навсегда.
Люди, погибшие только за то, что они другой национальности, лежат в земле. Им приносят цветы, но никогда не поправят могилки. Их просто нет.
Слабым утешением этого зверства стала церковь, построенная на холме кладбища, где похоронены жертвы землетрясения. Церковь сделана из металла.
В отличие от металла, человеческая память не ржавеет.

Ослепшие окна

Человек, позабывший, что было
в детстве и как было там, человек,
позабывший даже про то,
что это когда-то было, —
самый бедный человек на земле.
В. Солоухин

В детстве я любил сидеть у окна и наблюдать что происходит на улице. Чаще всего это бывало в ненастную дождливую погоду или в сильный мороз. Окно тогда было моим телевизором. Представляете, сидишь себе возле окошка, рядом дрова в печке потрескивают и тепло приятно расплывается по всему телу. Стекло «телевизора» медленно оттаивает и также медленно появляется изображение. Кто помнит эти большие ящики с радиолампами, тот поймет меня. В отличии от них мой «телевизор» имел четыре безотказных «канала»: весну, лето, осень, зиму. И на любом из них всегда самой главной передачей была конечно же, погода. От нее многое зависело – помогать ли маме по хозяйству, а потом гонять с мальчишками в мяч. Или, наоборот.
Мяча как такового не было. Было какое-то подобие его – набитый опилками почти круглый уродец, сшитый из старых отцовских кирзовых сапог. Но нас, пацанов, он вполне устраивал…
А еще из одна хорошо была видна тропинка ведущая на восток, туда, где заходит солнце. И я бегал по ней в поисках того самого горизонта, за которым прятался огненный шар. Но не находил его. Думал: «Не добежал или бежал слишком медленно». Возвращался раздосадованный и чуточку обиженный. Для себя решил: вот вырасту и построю очень высокий дом. В то время я уже твердо решил стать строителем (как папка!). и вот тогда с огромной высоты я все-таки увижу где прячется солнце и пожелаю ему спокойной ночи.
Прошло время. Я вырос, многому научился и стал строить дома, дворцы культуры, высотные и красивые здания. Во главу угла всегда ставилось непреложное правило: солнце должно щедро дарить свои лучи каждому окну…
Юзовка… Сталино… Донецк… Говорят еще, что мой город хотели назвать именем Троцкого. Возможно. Но, так или иначе, рядом с высотными зданиями нет-нет, но еще ютились ветхие постройки довоенного времени.
Но город жил, работал и расцветал с каждым днем: на терриконах появились деревья, как грибы после дождя выросли красивые парки, аллеи, европейский стадион. Визитной карточкой столицы Донбасса стал миллион кустов роз (по кусту с каждого жителя)…
В одночасье все это перечеркнула война. Непредвиденная и нежданная. Разрывы снарядов, мин, грохот артиллерии и ужасающе-зловещий свист «градов» сделали свое черное дело…
Город опустел. На уцелевших окнах появились кресты из пластыря или плотной бумаги на мучной основе (как в блокадном Ленинграде), но еще больше стало окон, забитых фанерой…
Ослепшие окна… А ведь за каждым из них – люди. И старики, и дети в том числе. Для них вместе с солнцем погас свет в окне. Как допотопный ламповый телевизор.

Просто Мария

У руководителей любого ранга (десять человек в подчинении или несколько тысяч – не важно), есть свои, присущие только им, методы общения с людьми, и, главное, способы оказания практической помощи.
Есть, руководителя просят поделиться личным опытом, и он легко соглашается, — это не значит, что все свои карты раскроет полностью. У него, как у факира в рукаве, всегда остается про запас главная, козырная карта. А она может быть хоть чуточку, но противоправной. С нравственной точки зрения.
Однажды я спросил уважаемого мною издателя:
— Как тебе, удается печатать в год книг больше, чем государственному предприятию?
— Все очень просто. Если без полутонов, то все авторы делятся на хороших, плохих и талантливых. Последние, в большинстве своем, бедны, как церковные крысы, и беспомощны, словно дети малые. А именно их хочется издавать, именно их нужно издавать и попытаться хоть чем-то помочь. Не себе в убыток, конечно. И вот тут на выручку приходят четвертая категория. Это графоманы. Самовлюбленные и напыщенные, как индюки, глупые, самоуверенные и нагловатые. Не дай Бог им что-то опрометчиво пообещать – из глотки вырвут!
— Знакомая публика. Не раз попадал в их ловушку.
Пропустив мои слова мимо ушей, он продолжил:
— Вот их я и «обуваю». Убеждаю, как это благородно поддержать материально собрата по перу, взяв его, так сказать, «на буксир». Дескать, в литературных кругах это зачтется, а уж на вершине Пегаса – точно.
— И получается?
— Риторика. Точнее, это тебе ответ на первый вопрос…
Я вспомнил этот разговор с издателем через несколько дней. Точнее – 26 апреля 2006 года в день двадцатилетия аварии на Чернобыльской атомной.
Был обычный день. Разве на личный прием записалось 24 человека. По стандартным меркам – многовато. Но что делать?
С детства я выработал в себе несколько правил, которых всегда старался придерживаться. Одно из них – «Если человек просит – значит, ему надо» характерно почти для всех посетителей. В тот день тоже.
А просьбы были самые разные – от помощи по определению ребенка в садик до финансовой поддержки сложной и дорогостоящей операции…
Психологи утверждают, что человек больше всего устает не от физических нагрузок, а от моральных, особенно если он взваливает на себя ответственность за судьбу другого, пусть даже незнакомого человека. Что это действительно так, я не раз убедился на своем горьком опыте. От просьб, точнее – от их болезненной житейской сути – голова часто кругом шла…
Он вошел в кабинет, как к себе домой. Вальяжно уселся в кресло, которое, кстати, я ему не предлагал, и сказал:
— Я – писатель. Моя фамилия – Пестрыкин. Она вам ни о чем не говорит. Но с вашей помощью, после издания моей книги, обо мне заговорит весь мир. Вот посмотрите.
Он встал и протянул мне фолиант рукописи из трех переплетенных амбарных книг. По стилю полиграфического исполнения я сразу вспомнил Исааковича. Открыл обложку и на титуле прочел: «Моя жизнь в стихах».
Спросил:
— А почему не «Стихи в моей жизни?»
Он задумался, потом уверенно произнес:
— Здесь две тысячи стихотворений. И это моя жизнь в моих стихах.
— Вам сколько лет, молодой человек?
— Двадцать семь. А что?
По словам одного моего товарища, когда говорят: «А что?», значит сказать больше нечего.
— А то, что в вашем возрасте Лермонтов был убит на дуэли. А сколько стихов он издал при жизни?
— Много. Очень много.
— Увы, мало. Всего двадцать шесть стихотворений. В среднем по одному на каждый год жизни. Кстати, сразу за углом союз писателей. Вам скорее туда надо…
Разговор не получился.
Заглянула секретарь:
— У вас еще один посетитель. Вернее, посетительница. Очень просится.
— Приглашайте.
— Ну, здравствуй, сынок! – Навстречу мне. Широко раскинув руки, шла худенькая в годах женщина с доброй и открытой улыбкой. – Ты меня не узнал? Мы же вместе работали на Чернобыле.
— Сказала она, почему-то сделав ударение на «Ы».
Мое предложение сесть в кресло проигнорировала:
— Ты садись. А я рядышком, на стульчике. Намаялся, небось, за день? Я – Мария Карповна – маляр-штукатур с твоего участка. Но ты можешь звать меня, как в кино, «просто Мария». Да не бойся, я ничего просить не буду. Просто сегодня дата такая… Двадцать лет, как один день пролетели… Вот я и пришла посмотреть на своего бывшего молодого начальника. Изменился ли он? Каким стал за эти двадцать лет?
Она говорила без умолку. Как будто и щадила мое время, но и хотела сказать многое…
Я вспоминал огромную стройку, изнурительный труд людей, вагоны, цемент, бетонные блоки, бессонные ночи прямо в машине в полусогнутом положении, и ни с чем несравнимый сильный моральный дух добровольцев…
Я словно все это снова увидел, но уже в каком-то приятном сне. И сквозь почти гипнотическое состояние слышал голос «просто Марии»: «Мы в час ночи уже спим, а ты все еще на стройке, рано утром встаем, а ты уже на стройке. Когда же ты спал, милый? И всегда чистенький такой, аккуратненький. Мы же тебя очень любили…»
Я, конечно, вспомнил ее. Их было 20 человек из Старобешевского района. Вот только населенный пункт забыл и потом осторожно спросил:
— А вы, Мария, все там же, в Старобешевском?
— Все там же, в Мичуринке. Куда я денусь? Хата просела в землю, так я шучу: мол, вместе с ней и я в землю уйду. А в Донецк мы ездим как на экскурсию, да еще за новостями. У нас ведь эти, как их, «брехунцы» все обрезали, как будто провода кому-то мешали…
— А что, председатель сельсовета не помогает?
— Этот прыщ перезревший? Наша воля, так гнали бы мы его драной метлой по главной улице. Зажрался…
А я смотрел на ее худые натруженные руки и видел в них руки своей мамы. Такие же усталые, работящие, умеющие и хлеб печь, и землю лелеять, и внуков ко сну убаюкивать… И вспомнились ее слова, как наказ: «Где сможешь, сынок, всегда спасай деревню, а город он и сам не даст себя в обиду.»
Приятную и волнующую встречу – воспоминание прервал телефонный звонок. Звонил председатель сельсовета Мичуринска, тот самый «прыщ перезревший», как его окрестила Мария Карповна. «Надо же, — подумал. – Какое совпадение».
Разговор был недолгим. Выслушав просьбу абонента, ответил примерно следующее:
— Я помогу вам без проволочек. Бумагу придержу. Пока. Но у меня будет небольшая просьба. Побывайте лично в доме Марии Карповны – участницы ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Знаете ее? Вот и хорошо. Посмотрите, что там и как. Опытным, хозяйским взглядом: фундамент, полы, окна. И помогите. Помогите так, как будто это не просто жительница вашего села, а ваша родная мама. Обещаете? Через месяц? Тогда считайте, что договорились. И до встречи.
«Просто Мария» засуетилась. Она все слышала. Уже на пороге, пожимая ее шершавые руки, в который раз подумал: «А ведь мою маму тоже зовут Марией»…

На поэтической волне

Она присела робко на край стула.
Предложенное кресло – обошла.
И духом деревенским потянуло,
и бедами забытого села.

Поведала: кормить скотину нечем,
просела хата… Как ей дальше жить,
коль не за что поставить даже свечку
за упокой иль здравие души.

Еще бы связь какую – слушать вести.
Что председатель – перезревший прыщ…
А я смотрел в пустующее кресло,
где час назад сидел вальяжно хлыщ.

Ему у.е. на кассинг не хватало,
чтоб ублажать зажравшихся невежд…
И почему-то вспомнилась мне мама,
что до конца тянула тяжкий крест.

Она учила: будь, сынок, как кременю,
когда несчастье на порог придет.
Где можешь, поклянись спасать деревню,
а город, он и так не пропадет.

«Не за себя прошу —
за малых внуков…», —
запало в душу скорбную мою…
И жму я посетительницы руки,
как будто клятву матери даю.

Качели

Если смотреть на качели сбоку, то они очень похожи на маятник часов. «Тик-так», «Вверх-вниз», «Вправо-влево» …
Маленькую девочку в красной шапочке, точно такой, что носят гномики, бережно раскачивает молодая мама. «Тик-так», «Вверх-вниз», «Вправо-влево» …
И все-таки, как похожи качели на маятник! Маятник жизни. Взлет вверх, потом падение вниз и сила инерции отбрасывает их далеко назад, чтобы снова взлететь. Вверх – вниз – назад. Назад, чтобы снова взлететь вверх.
… Пусть эта кроха, похожая на гномика, ее мама, каждый из нас будут подвластны размеренному движению жизненных «качелей», и их движение никогда не оборвет чья-то злобная рука, взбунтовавшаяся стихия или война. А полеты во сне и наяву продолжаются настолько долго, насколько это возможно. и даже чуточку больше.

Виртуальный сувенир

Озверевшим штакетником
вмята женщина в стенку.

Помогите Ташкенту!
Если лес – помоги,
если хлеб – помоги,
если есть – помоги,
если нет – помоги!
А. Вознесенский.

Когда писали в газетах, что вся страна бросилась помогать армянам, попавшим под жернова землетрясения, журналисты сознательно, мягко говоря, подсластили эту горькую весть.
Далеко не вся страна под назойливое бравурное «БАМканье» ехала строить магистраль века. Не вся страна рванула в Ташкент, дабы разрушенная природой столица братского народа возродилась, как феникс из пепла…
Это делали добровольцы. По приказам или разнарядкам, но добровольцы. А страна помогала стройматериалами, техникой, продуктами. В Ташкент прибывали составы с хрупким грузом – куриными яйцами. Их добавляли в раствор ученные, если даже дом и рухнет, то будет лежать цельной коробкой: пригодился опыт наших далеких предков.
Ну а страна? Она сделала главное – сумела воспитать людей, для которых чужая боль стала ближе своей. Чем дальше эта боль, тем острее…
Конец 1989 года. Армения. Спитак. Гукасянский район, что на западе республики…
Именно здесь украинские строители, во главе с автором этих строк, воочию столкнулись с жуткими последствиями земной стихии. Больше двух месяцев разбирали завалы, доставали раздавленных плитами и камнями людей, которым и всемогущий уже ничем помочь не мог…
Иными словами, мы готовили площадку для будущего строительства.
Работали сутками, с короткими перерывами на сон в легко продуваемых ветром палатках. Летом днем температура воздуха поднималась до тридцати градусов, а ночью опускалась до нуля. Но никто не хныкал и не ныл, никто не собирался покидать строительную площадку досрочно, ведь она стала нашим, пусть и мирным, но полем боя.
Я люблю фотографировать. Но если знаю, что предстоит адски трудная работа, аппарат с собой принципиально не беру: слишком уж много горя довелось видеть во время командировок. В Грузии, Армении, Чернобыле и не только. Снимать же на камеру или на пленку людское горе – не мой удел. Но на этот раз я сильно огорчился, что не взял с собой фотоаппарат и упускаю редкую возможность запечатлеть увиденное…
Василий Песков – известный всему миру фотомастер, лауреат многих международных премий, автор книги «Шаги по росе», однажды признался, что ради одного удачного кадра тратит тридцать шесть пленок. Представляете?! А мне для полного успокоения и удовлетворения не хватало всего два кадра.

Первый.
Январь. Холодный северный ветер приподнимает угол палатки так, что отчетливо видно, как один строитель помогает другому, крепко спящему, освободить от настила примерзшие волосы. Стоя на коленях, он дует на обледеневший настил, и еще мокрые от его дыхания пряди товарища аккуратно укладывает ему на голову…

Второй.
Сентябрь. На скамейке перед только что сданным домом, слева направо, сидят трое: балагур Костя – монтажник, по случаю торжества надел белую рубашку, молодая и весь симпатичная узбечка и ее дедушка – старец, которого не нужно и гримировать для роли Хоттабыча. Как я выяснил позже, они в свое время бежали из Узбекистана, да так и остались здесь.

А теперь кадр: Константин держит в руках лепешку и подносит ее ко рту юной леди. Та прежде, чем откусить, долго держит лепешку зубами. Глаза «Хоттабыча» от удивления и гнева буквально вылезли из орбит, челюсть с длинной и редкой бородой отвисла, обнажив единственный зуб. Весь облик старика отчаянно кричит:
— Ты что творишь, нечестивый? Зачем попираешь вековые обычаи наших предков? Это женщина должна кормить мужчину, а не он её!
Эти два несостоявшихся фотоснимка навсегда застыли в моей памяти как виртуальный сувенир из Армении.

 

Это горькое слово «СПИТАК»

Беда, как добрые вести, всегда приходят неожиданно и в том момент, когда их не ждешь. Разница лишь в том, что добрые вести всегда ждут, а беду – «сводную сестру» горя – никогда. Тем не менее, она, как незваный и плохой гость, приносит боль, тревогу и разочарования…

Без жилья

Этой весной скворцы, как и всегда, прилетели по своему птичьему расписанию. Поселились, обустроились. Да вот только их пенье все чаще стали прерывать разрывы снарядов и ужасающий свист «градов».
Скворцы перестали петь. Но вопреки логике, они, как и люди, не покидали насиженные места.
Однажды скворчиха прилетела к своему гнездышку, а его – нет. Как нет ни скворца, ни птенцов, ни старого клена, на котором было их жилище.
На обугленной земле дымились срезанное миной дерево, одиноко валялись остатки когда-то больших веток и металлические крепление к скворечнику.
Все, как у людей.

АКАДЕМИК ГУЛАГА

Небольшой рассказ
о большом человеке

Перефразируя слова Ярослава Смелякова, скажу так: «Это повесть многих судеб
и одной – моей – судьбы».
Когда Борис Плевой писал «Повесть о настоящем человеке», он, как писатель-провидец, имел в виду, что главный его герой – Алексей Маресьев – не одиночка, а всего лишь один из миллионов тех людей, на которых и мир, и жизнь, и любовь, и земля держатся. И в судьбе каждого из них, как в капле воды, преломляется солнце – жизнь ярких и светлых людей.
Мне повезло: я лично был знаком с ним. Более того, они – мои первые учителя, умные советчики и надежные друзья.
У Леонида был завидный рост – без малого два метра. Ловкие представители многих спортивных клубов пытались затащить его в свои баскетбольные «сети». Но тщетно.
Он вырос в интеллигентной семье, получил прекрасное гуманитарное образование. Леонид наизусть знал многие произведения Пушкина, Достоевского, Зощенко. Мандельштама. Не говоря уже о колдовской лирике Сергея Есенина, бунтарских строчках Владимира Маяковского. С завидным упоением он без труда читал в подлиннике пьесы и сонеты Шекспира, философские эссе Ницше, сложные и претенциозные для восприятия того времени стихи Гете.
Гибкий и насыщенный ум голубоглазого высокого блондина не мог смириться с действующими еще в большой нерушимой стране негативными явлениями – гнилых плодов сталинского режима: семитизма и дискриминации наций. Потому и пострадал. Его арестовали на главной улице Киева – Крещатике – во время одной из демонстраций протеста.
Суд был скоропалительным, как и все суды во все времена, когда они подвластны власти. Вердикт – двенадцать лет в местах весьма отдаленных. Слава Богу, с правом переписки.
Эшелон с зэками, как длинная замаскированная зеленая змея, упрямо двигалась на Восток, каждым стуком колес отсчитывая время и приближая тот таежный край, где люди встречают солнце первыми.
Умеющий и привыкший к анализу событий и поступков, Леонид недоумевал: за что его страна обошлась с ним так жестоко? За свободу мыслей? За право говорить то, о чем думаешь? Или это результат плоскостопия ума исполнителей деградирующей от старческого маразма членов политбюро? Если это так, то и Ярослава Смелякова спокойно могли «втолкнуть» в наш эшелон только за одно – название книги стихов, вышедшей в 1948 году под названием «Кремлевские ели». Тем более что во все знающих узких кругах поговаривали, что многие товарищи из ЦК увидели в названии книги поэта «второй смысл». Дескать, кремлевские ели, а народ голодал. И, якобы, посадили. Скорее, это – утка.
Тук-тук… Тук-тук… Размеренный стук колес для утомленного и подавленного Леонида неожиданно превращается в яростный и злобный стук в дверь. На его фоне устрашающе стучат подкованные сапоги, слышатся испуганные голоса соседей и очень тихо, сдавленное собственным горлом единственное слово: «мама» …
Неужели я – просто очередная жертва злополучной «пятой» графы? Допускаю, что подобную фразу Леонид мог произнести в порыве отчаяния.
Он – Леонид Абрамович Бирюков – бывший мой начальник по совместной работе сделал в моей жизни маленький «переворот». Он познакомил меня, новоиспеченного молодого бригадира строительного управления, с творчеством Сергея Есенина и Владимира Маяковского, открыл для меня таинственный мир литературы. Такое чувство, что я побывал вместе с загадочной страной Слов, той, из которой никуда и никогда убегать не захочется.
Известный всем музыкальному миру Роман Кофман – главный дирижер Симфонического оркестра Национальной филармонии Украины, в мирное время часто посещавший Донбасс, в стихотворении «Пятая графа» изложил страдания, ужас и боль людей, «отвергнутых» обществом. Я вспомнил об этом, «примерив» их на своего героя.
Так вот Роман Исаакович сравнивал свою нацию с пятым колесом телеги, с иронией утверждая, что они нужны стране, как зайцу стоп-сигнал. И тут же доказывал, что эти «зайцы» лечат и спасают людей, создают уникальные полотна живописи, что именно они в большинстве своем реанимируют экономику и проектируют машины будущего. Одним словом, творят, созидают и бегут. Не смотря ни на что. А когда умирают, то тоже на бегут: «С пулей в сердце». Эти слова дирижера и поэта.
«С пулей в сердце» герой этого рассказала, мой по-настоящему первый учитель в области литературоведения и поэзии, в частности, прошел все круги ада таежного пребывания зэков.
Но у Леонида был особый статус. Как он потом сам рассказывал, окружали его в большинстве своем не убийцы и уголовники (хотя были такие), а люди, имеющие за плечами и высшее образование, и опыт работы руководителями самых различных уровней…
В основном это была интеллигенция, не нашедшая себя в стране, слегка приоткрывшей «железный занавес», но упорно державших свободомыслящих в «стальном кулаке». Достаточно вспомнить небезызвестных всем академика Андрея Сахарова, певицу Лидию Русланову, писателя Александра Солженицына. Это имена, которые лежат на поверхности и известны всем. А сколько тех, кто канули в Лету не по своей воле, а по звериному аппетиту ненасытной власти?
Он был отличным руководителем. Грамотным, корректным, быстро понимающим психологию собеседника. Он научил меня вести откровенный и честный диалог со своими подчиненными, находить точки соприкосновения, вникать в их семейную жизнь, помогая в трудную минуту, когда они нуждаются не только моральной поддержкой, но и материальной помощью.
Добро люди не забывают. Не забываю его и я. И потому хочу, чтобы читатели проникли во внутренний мир моего Учителя, сопереживали ему и поняли простую истину: человек никогда не превратится в животное, если рядом с ним находятся такие же, как и он, выдержавшие нечеловеческие испытания и оставшиеся людьми, достойными подражания.
Сложное было время. Оно, а точнее власти разбросали ГУЛАГи от Соловков до Магадана. И даже дальше. Но там были люди. Умные, любящие, живые. Иными словами, они были актерами театра абсурда, в котором нет зрителя, но все задействованы. Профессор, катящий тачку с мерзлым грунтом. Мнимые «враги народа», осужденные за мнимые преступления… Слова, лишенные смысла.
Но вслушайтесь в реплики подневольных актеров: «Чужих людей прикосновенья / Скучны, досадны, не нужны. / И в серой жизни нет мгновенья / Без ощущения вины. / И слов невысказанных тяжесть — / Быть может, худшая вина, / И никогда того не скажешь, / Чем вся навеки сожжена» (Анна Баркова).
Поразительно, но ни в чем не повинные люди ощущают свою вину за этот театр абсурда.
В вышедшем впоследствии сборнике поэзии рядом со стихами Александра Исаевича Солженицына впервые публикуются стихотворения Александра Берщадского. О нем удалось узнать немного: имя, два стихотворения, сохраненные памятью вольнонаемного химика Мины Степановны Вольф.
Как-то в году в 50-м в Воркуте друзья попросили ее взять к себе в лабораторию заключенного – химика, кандидата наук, погибающего на морозе на общих работах. Был он в лаборатории всего несколько месяцев, потом неведомом куда исчез. Это человек работал стоя, чтобы не вскакивать, когда заходит начальство.
Примирившиеся со своим рабством люди не смогли бы создать поэзию, которой, в совершенных своих образцах, суждено стать частью русской и мировой литературы.
Диапазон поэзии узников ГУЛАГа широк – от высочайшей духовной сосредоточенности до простодушных жалобных исповедей, от боли и отчаяния до иронии и насмешки.
Наш начальник, умный вроде,
Говорил нам на разводе: —
Убегать вам нет резона –
Ведь вокруг сплошная зона.
Ни за что не убегёте,
Ни к какой едреной тете.
Все равно мы вас поймаем…
Поздравляю с Первым маем.
Николай Домовитов
Нация, которая умеет смеяться над самим собой, непобедима. Сегодня, как мне кажется, это поняли многие.
…Судьба моего первого Учителя сложилась непредсказуемо: в него влюбилась молодая надзирательница. Она тщательно «опекала» высокого и красивого блондина с голубыми глазами и в итоге они поженились. Конец этой истории, казалось, был похож на добрую сказку: супруга зэка добилась досрочного освобождения мужа… Только доброй сказки не было. Была Грубая и жестокая действительность.
Я не случайно подробно рассказал о «политической» судьбе Учителя. Хотя бы потому, что он о ней не любил говорить, но люди, с которыми работал, бок о бок, просто обязаны знать об этом.
Мне повезло. Сразу после окончания института получил направление в передвижную механизированную колонну, начальником участка которой был тогда Леонид Абрамович Бирюков.
Именно он стал истоком знаний, которые я, тогда еще молодой человек, впитывал, как губка. Его слова, рассказы, наблюдения, мысли. Именно они и стали отправной точной моего дальнейшего мировоззрения, понимания людей, как личностей. Самое главное было в том, что слова моего учителя четко совпали со словами моей мамы: «Сынок, всегда будь рядом с тем, кто несет добро. А его не спрячешь. Ни в кармане, ни за пазухой…»
Прошли годы. После ухода из жизни этого сильного и волевого человека, я написал поэму «Лесоповал». По наивности думал тогда, что свой долг перед этим великим человеком исполнил.
Но всем нам свойственно ошибаться.
Ко мне пришел бывший компаньон. Попросил деньги взаймы. Под честное слово. Но в итоге он предал меня, как говорил Леонид Абрамович «дал деньги в долг – забудь о них. Вернет – очень приятно будет, а нет – не жалей. Сумма, одолженная тобою, это и есть цена такому человеку».
По вечерам мы засиживались над составлением отчетов, сводок и прочих документов. Трудоемкая и неблагодарная работа, скажу я вам. Но и необходимая тоже.
За окном засверкали первые звезды. Аккуратно отодвинув в сторону стопку бумаг, мой начальник неожиданно взволнованно прочитал:

«Сдавайтесь, пространство и время,
Рожденных в умах.
Еще в ни одной теореме
Не вычислен был
человеческих крыльев размах!»

И уже спокойным голосом продолжал:
— Это Павел Антокольский. Хороший поэт и прекрасный человек.
Романтик…
Однажды, не выдержав давно распиравшего меня любопытства, осторожно спросил:
— А почему вы и по субботам, и по воскресеньям работаете вместе со мной? Я ведь молодой и неженатый, а вы…
— Знаешь, Миша, скажу тебе честно: я отсидел за свои убеждения львиный кусок жизни. И не жалею об этом. А вот что обменял женитьбу на чужой и чуждой мне по интересам и убеждениям женщине на мнимую свободу – считаю глубочайшей своей ошибкой. Лучше бы отсидел еще лет пять… А так я снова в плену, снова «под колпаком» … Чтобы с кем-то говорить, нужно не только слышать, но и слушать…
Я слушал этого большого и сломленного лагерями человека. А перед глазами всплывала картина, врезавшаяся в память, наверное, на всю жизнь.
Мы долго ждали машину с кругляком. И вот она, наконец-то, пришла. Внизу лежали самые толстые стволы строительного леса (в два-три обхвата), на поверхности – более тонкие. Но так случилось, что водитель поставил машину под большим уклоном. Во время разгрузки большой кругляк неожиданно пополз на край борта машины. Ситуация была аховская. Леонид Абрамович первым оценил ее, подскочил к катящемуся бревну, подставил свое плечо и удерживал до тех пор, пока грузчики не пришли на помощь.
Так, наверное, Атланты держат небо на застывших статуях довоенных построек. Так, уверен, и память хранит все доброе о добром и большом человеке. И на душе всегда становится светлее.
Как в утреннем лесу, когда воздух разряжен. Чист, прозрачен и надышаться им невозможно.

ПАТОЛОГИЯ ТРЕЗВОСТИ

ПАТОЛОГИЯ ТРЕЗВОСТИ
или Разговор у мусорного бака

Никогда не забуду такую картину. За год до начала военных действий в моем родном городе у мусорного бака своего дома я увидел бомжа. Он запал в память белыми хлопчатыми перчатками и деревянными щипцами от старой стиральной машинки, служившими ему пинцетом для извлекания заинтересовавшей утвари. Но и это еще не все. Во время сего действа – копания в баке – он не выпускал из левой руки мобильный телефон и с кем-то вел оживленный разговор.
Сегодня Донецк трудно узнать. В основном инфраструктура сохранилась, но людей на улицах стало меньше. Как и машин тоже. Настолько меньше, что дорогу можно спокойно переходить на красный свет, если, конечно, поблизости нет бронированной техники новой власти.
Возле своего дома, куда я не так часто приезжаю, снова встретил уже знакомого мне бомжа. Правда, без перчаток, щипцов и телефона. Последний ему заменяла бутылка недопитого дешевого вина.
Поздоровались. Разговорились.
Знаете, это редкое качество – уметь слушать. Не все могут. Мой собеседник оказался весьма интересным, любопытным и образованным человеком.
Попытаюсь пересказать наш диалог.
«Вот вы говорите: алкаш! И убеждены, что по пьянке он сможет все: и человека ни за что обидеть, ограбить и убить беззащитного. А я не верю в это. Как не верю в то, что почти все бомжи – потенциальные преступники».
Обратите внимание на слово «почти». В семье, как говорится, не без урода. А в основном – это довольно интеллигентные люди, попавшие под жестокие жернова времени. Кого жена из квартиры в его отсутствие выписала, кого «благотворители» лишили жилья, а кого умело «сделали» психопатом. Со всеми вытекающими последствиями.
«Да, я пью. Это единственный способ хотя бы на время уйти от реальности. Но все чаще наступает такой момент: пить не хочется, а поговорить не с кем. Я это называю клиникой. Своеобразная патология трезвости»…
Он помолчал, потом продолжил.
Все мы связаны со своей страной, как пуповиной с телом матери. А где сегодня эта страна? Вот кто я такой? Вчерашний кандидат физико-математических наук, правда, докторскую защитить не успел – эта чертова бойня, устроенная олигархами ( а в этом я глубоко убежден!) спутала все карты. Жену с несовершеннолетней дочерью отправил … подальше от греха, а сам остался здесь. Это моя земля. Здесь родился, жил, работал, здесь и умру.
Связь с ними только мобильная и то не всегда. Почта же не работает, а голубей, что можно было бы приспособить, как почтовых, давно съели. Но это уже из области мифов».
Петр Петрович, так звали моего собеседника, маленькими глотками допил остатки вина, закурил предложенную мною сигарету, и продолжил.
Так о чем это я? Ах, да о мифах.
По моему мнению, мы сегодня все живем в стране мифов. Это потом историки и потомки будут удивляться и золотым запасам Межгорья, и глупостям шустрых предпринимателей, то бишь, преступников, ловко пробравшихся к вершинам власти и надолго зацепившихся там. О них если и будут говорить, то не легенды, а дешевенькие истории их позора. Все они – прямые наследники Герострата.
Вот, скажите мне, я, как понимаю, вы человек образованный и интеллигентный. Не кажется ли вам, что в истории все повторяется? Только в какой-то странной иносказательной форме, к тому же, не побоюсь этого слова, — извращенной».
Он внимательно посмотрел мне в глаза. Я не отвел свои. И увидел перед собой уставшего полуседого умного человека со своим взглядом на нашу действительность. Не скрою, его откровения мне были близки и понятны уже потому, что в них не было фальши и потому честны, как исповедь в церкви. Но только я не батюшка. Тем не менее, он был мне интересен.
Коль уж мы заговорили о мифах, проведу параллель.
Миф о Нероне, скрипке и подожженном Риме. Конечно же, вы не раз слышали эту душещипательную историю – император поджигает Рим, а потом играет себе на скрипочке и наблюдает с балкончика за тем, как он горит. Нет, нет и еще раз нет. Во-первых, скрипку изобрели через шестнадцать веков (!) после этого события, а, во-вторых, во время пожара Нерона в Риме не было – он жил на своей вилле за городом.
Вам это ничего не напоминает? А мне да. «Императоры», «романтики» майданов, виллы, дачи…
И, знаете, как грустно на душе становится, ведь в руках прохиндеев страна, а, значит, и мы с вами…
Или другая история. Сегодня стало модно руководителей стран с кем-то сравнивать. Одного – с фюрером, другого – с Каупервудом из книги Теодора Драйзера «Финансист», третьего – с маленьким Наполеоном.
А ведь это про миф о росте Наполеона. Его всегда дразнили коротышкой. Да, дразнили, но не потому, что он был маленького роста – рост императора составлял 168 сантиметров, что даже выше роста среднестатистического француза того времени. А прозвище «коротышка» Бонапарт отхватил из-за низкого военного чина – капрала. Даже став императором, Наполеон не смог избавиться от обидной дразнилки.
Любопытно, не так ли?

***
Звезды на горизонте подмигнули: дескать, пора прощаться.
Не знаю почему, но я надолго запомнил Петра Петровича и эту короткую встречу с ним. Я понял одно: он – настоящий романтик, если до сих пор продолжает искать в мусорном баке пуповину своей Родины…

ИВАН ДА МАРЬЯ

Нам долго будет сниться та война.

И в дождь, и в зной,

и в яростную вьюгу…

И не твоя, и не моя вина,

что в страшных снах

теряем мы друг друга…

Ю. Лебедь

         Небосвод рухнул в одночасье, как ветхая крыша от лютого урагана. Но у этого урагана было страшное имя: «Война». Беспощадная и кровожадная, она оторвала от Машеньки ее Ванюшу. Они еще любовью своей насладится не успели, гнездо толком не свили, планы на дальнейшую жизнь не обдумали, а повестка-разлучница уже постучалась в окошко. Впрочем, как и в каждый дом довольно таки большого села, где жили мужчины призывного возраста.

Ванюша с друзьями – вчерашними выпускниками – не раз ездили в райцентр с просьбой отправить их на фронт. Но мудрый военком – седовласый, с орденскими колодками на груди – на просьбы мальчишек всегда отвечал одинаково:

– Идите домой, ребятки. Ваше время еще не наступило.

И тихо, как бы про себя, добавлял:

– Дай Бог, чтоб и не наступило…

Вопреки молитвам и желаниям, время выбрало их…

Она писала почти каждый день. Он тоже. В каждую свободную минуту. Но письма приходили редко и с большим опозданием. Что поделаешь – война. Великая Отечественная…

День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем проходили в мучительном ожидании и тревоге. Она так и не получила ответ на письмо, в котором писала мужу, что скоро их станет трое, и он должен поберечь себя ради будущего сына. А что будет именно сын, она не сомневалась – Ваня так хотел!

Но каждый раз на вопросительный взгляд Маши старенькая почтальонша молча разводила руки. А тут еще и похоронки стали приходить сельчанам. Чуть ли не каждый день.Их безжалостно присылал кровавый ветер войны.

В томительном ожидании и волнении прошел год, потом второй. На многочисленные Машины запросы, наконец прошел короткий ответ: «     Пропал без вести». Как пропал? Где пропал? Что же делать? Где искать?

Вопросы, на которые никто ей не мог ответить. Но каждой клеточкой любящего сердца чувствовала: Ванюша, Ванечка, ее родной человек, ее солнышко (так называла Маша мужа за его рыжие волосы) – жив. Не мог же он оставить ее одну с маленьким Кирюшей. Имя сыну она дала в честь Ваниного отца. Чем не продолжение рода? Иван Кириллович, Кирилл Иванович…

Все беды и заботы колхоза легли тогда на женские плечи. Как они справлялись со всем: с посевной, уборкой урожая, выпасом скота, с холодом и голодом, наконец – одному Богу известно. Все бы ничего, да вот одна главная боль все чаще сжимала ее сердце: от Вани не было никаких вестей. Ни плохих, ни хороших. Одно только утешение согревало ее замороженную душу – Кирюшка. Мальчик рос смышленым и крепеньким. «Весь в отца. Такой же голубоглазый и рыжий, как солнышко», – с гордостью смотрела она на сына и тайком вытирала влажные глаза.

…Беда никогда не приходит одна.

В то злополучное раннее утро Маша с тока перевозила зерно в хранилище. Лошадь с красивым именем Рассвет, (как и название колхоза), с большими потугами тянула телегу. Мария шла сбоку и время от времени подталкивая ее, пытаясь хоть чем-то помочь Рассвету. Неожиданно телега резко завалилась на левый бок. Слетевшее с оси заднее колесо сильно ударило молодую женщину по ноге и она, не успев даже вскрикнуть, потеряла сознание…

Тяжелое кованое колесо настолько разбило ногу Марии, что врачи хотели ее ампутировать. По колено. Маша умоляла их не делать этого, даже подписала бумагу, что в случае чего претензий с ее стороны не будет.

Так молодая женщина, мать и солдатка стала инвалидом: при ходьбе она непроизвольно тянула по земле правую ногу.

…Война закончилась так же неожиданно, как и началась. Могучий голос Левитана заставил село гордо поднять голову и каждый день с надеждой смотреть на проселочную дорогу, по которой пусть и редко, но все же возвращались с фронта оставшиеся в живых односельчане. Досрочно повзрослевшие, измученные долгими и трудными дорогами лихолетья. Многие израненные, изувеченные, одним словом, калеки. Но последнее слово в селе никто вслух не произносил.

Бог услышал молитвы Марии. Последним солдатом, вернувшимся на родную землю, был Ванюша, Ванечка, ее родной человек, ее солнышко. Правда, пришел он, точнее, приковылял на костылях, без правой ноги и без кисти правой руки… Главное, живой!

Судьба умилилась и снова соединила их. Для Марии, как и для всех односельчан, это было настоящим чудом.

Первую ночь в родном доме они не сомкнули глаз. Иван рассказывал, где воевал, как попал в плен, как ему удалось бежать из немецкого концлагеря, как попал к партизанам, почему не писал и что было потом…

А потом искалеченный солдат никогда никому и ничего не рассказывал о войне, словно навечно похоронил ее в своем сердце.

Первая послевоенная посевная.

По вспаханному полю родной земли идет, покуривая «Беломорканал», Иван. Идет горделиво. Как победитель. Его грубоватый деревянный протез острым концом втыкается в землю, оставляя в ней глубокую лунку. За отцом, с холщовой сумкой через плечо, мелкими шажками семенит Кирюшка, достает из нее картофелины и аккуратно опускает их в готовые лунки. Замыкает эту цепочку «святой троицы» Мария. Она просто идет следом за двумя родными людьми с огненно-рыжими волосами. Ее покалеченная нога волоком засыпает плод будущего урожая.

Они идут, весело переговариваясь между собой, навстречу новому дню, новой жизни. Навстречу солнцу.

 

КИНОЛОГ

Тихон с детства любил собак. Всяких. Породистых и дворняжек, комнатных и бродячих, здоровых и больных. Последних лечил, как умел: на перебитые лапы накладывал шины, бинтовал, выхаживал.

Собаки тоже любили Тихона. И понимали. Порой казалось, что он даже выучил собачий язык.

Мать поражалась:

– И в кого он только пошел, такой сердобольный? И сама тут же отвечала – Видимо, в деда Егора. Тот же в собаках души не чаял.

Тихон мечтал выучиться на ветеринара. Сразу после школы. Но сразу после школы вместе с другими выпускниками он надел армейскую шинель.

Шел 1941-й год.

Подготовка новобранцев к боевым действиям была короткой, как солдатский сон. И вот он уже на передовой…

Мучительно долгих два года от него не было никаких вестей. Через три месяца молчания сына ушел на фронт отец – Петр Егорович, а еще через две недели мать – Анна Тимофеевна – получила похоронку на мужа…

Для Тихона, как это часто бывало на фронте, первый бой оказался последним. Немецкие танки так быстро прорвали нашу оборону, что еще необстрелянные мальчишки ничего толком и не поняли. Тяжелые машины, изрыгающие смерть, словно горячим утюгом, прошлись по головам и телам новобранцев…

Очнулся Тихон в тесном и зловонном бараке. Рядом с ним – кто сидел, кто лежал, – такие же молодые парни, как и он. Но не из его взвода. Солдаты постарше держались особняком.

Тело нестерпимо болело. Было такое чувство, что кто-то пропустил его через мясорубку. Через сбитые из досок ворота слышалась немецкая речь, окрики и лай собак. «Овчарки» – сразу определил Тихон, и понял: он в плену.

Первый плен для него не стал последним.

В тот день в лагере с утра стояла подозрительная тишина. Потом вдруг громко заиграла маршевая музыка, и пленные услышали через мегафон голос на ломаном русском языке:

– Все вийти на пляц на построение.

Они стояли, поддерживая плечами друг друга. Раненые, истощенные от голода и ослабевшие.

«Покупатели приехали…» – как шелест листьев, пронеслось по рядам. – «Если повезет – можно выжить»…

«Покупателями» называли верных служак фюрера, оставшихся поддерживать «немецкий порядок» на оккупированных территориях Европы. Как правило, это была зажиточная и предприимчивая прослойка населения покоренных стран, верившая в непобедимость немецкой нации, но предпочитавшая смертоносному оружию сельскохозяйственную технику, станки для машиностроительных заводов, грейдеры для расчистки дорого. Иными словами, всего, чтобы бесперебойно обеспечивать немецкую армию питанием, обмундированием, ремонтом военной техники…

В качестве индульгенции состоятельные фермеры, местные полицаи и прочие фашистские холуи получили право отбирать рабочую силу для своих хозяйств из молодых и относительно здоровых пленных солдат.

Неписанный закон войны…

Как бы там ни было, но именно он спас жизнь Тихону,

–Що вмиешь робити, хлопче? – С открытой улыбкой спросил невысокий и плотный «буржуй», как мысленно «окрестил» его Тихон. И тоже, пытаясь улыбнуться, ответил:

– Кинолог я…

– Кинолог? – «Буржуй» удивительно поднял брови. Задумался на несколько секунд.

–Гарно, хлопче! – И тут же добавил:

–Зэр гут!

Так Тихон из одного плена попал в другой – рабовладельческий.

«Буржуй» относился к Тихону сдержано – уважительно. Как никак усадьба большая, да и угодья немалые. Потому в его псарне было два десятка породистых собак. Подражая немцам, «Буржуй» отдавал предпочтение овчаркам и мечтал о хорошем кинологе.. «Что может этот мальчишка?» – часто задавал он себе этот вопрос и сам себе отвечал: «Как говорят русские, надо посмотреть» …

Тихон быстро нашел с овчарками общий язык. Определив вожака, он переключил весь свой немалый эмпирический опыт именно на него. Пес был умен, сообразителен и красив. Крепкие задние лапы создавали иллюзию, что он присел перед прыжком. Вот только кличка у него была какая-то странная: «Бах». Не в честь же композитора пса назвали? Спрашивать не стал. Еще с детства он хорошо усвоил правило: меньше говорить – больше слушать.

А мысли Тихона лихорадочно работали в одном направлении: «Бежать! Но куда и как?»

Из разговоров в усадьбе, он понял: находится в восточной Белоруссии и на днях хозяин снаряжает три телеги с провизией своему старшему брату в деревню, что на границе с Советским Союзом, и там небезопасно: рядом проходит линия фронта.

Внимательно изучив снаряженный обоз, Тихон присмотрел себе местечко под одной из телег и твердо решил: «Сейчас или никогда».

Побег не удался. Выдал беглеца громким и восторженным лаем Бах.

Хозяин все понял и озверел. И дабы проучить «неблагодарную тварь», велел приковать его к дереву. А охранять пленника приказал тому же Баху.

– Пару дней посыдишь на цепу, як собака. А там побачимо– и «Буржуй» пнул в сторону пленника металлическую миску с едой. Той, какой кормили овчарок.

Ночь была звездная, но прохладная. Кисть левой руки в наручнике, прочно прибитым к дереву, затекла и причиняла дикую боль. Бах виновато терся у ног Тихона, облизывал его правую руку, словно просил прощения.

И тут Тихон увидел в нескольких метрах от места своего полонения колоду, в которой торчал мощный тесак, забытый кем-то из подсобных рабочих. Долго что-то шептал на ухо овчарке…

Утром «Буржуй» увидел такую картину: в дереве торчал окровавленный тесак, с него свисал кусок кожи вместе с большим пальцем пленника.

Баха нигде не было. И он понял: они ушли вдвоем…

ДЕФИЦИТ

Время, которое у нас есть,

Это деньги, которых у нас нет.

Ильф и Петров

            Пожалуй, нет такого человека, которому было бы не знакомо слово «дефицит». Не короткое и не длинное, но ядовитое, словно укус змеи. Слово это в один миг могло магически сжаться до восклицательного «О!» и расшиться до унизительно-просительного словосочетания, вроде: «Я к вам от Леонида Леонидовича…» И тогда оно становилось ключом к уже материализованному дефициту.

…Небольшие группы людей возле книжных магазинов вечерами и по утрам были верным признаком того, что в стране дефицит на духовную пищу. Удачливы обладатели подписок популярных и читаемых авторов, начиная с Агаты Кристи и заканчивая многотомными энциклопедиями, выглядели поистине счастливыми. Брали все, что можно было взять. Удавалось – по несколько экземпляров. Так, на всякий случай. Для товарища, на подарки или для обмена. Круг книголюбов настолько расширился, что создали даже «Общество книголюбов». С удостоверениями, значками. Где оно сегодня? Вот то – то …

Кстати, о книгах.

Как –то пригласил меня в гости один солидный товарищ, чтобы показать свою библиотеку. То есть, похвастаться ею. То, что я увидел, шокировало меня на всю жизнь

Представьте себе большую комнату, на стенах которой, сверху донизу, алюминиевые стеллажи. На них, как солдаты на параде, выстроены книги. И что сразу бросилось в глаза, книги были старательно подобраны по всем цветам радуги – от красного до фиолетового. Когда же я попытался достать заинтересовавшее меня издание, хозяин сказал:

— Напрасный труд. Они привинчены.

— Это как?

— Дело техники.

Оказалось, что через книги были продеты стальные пруты. Как мясо на шампурах.

Потеряв дар речи, я все же с трудом выдавил:

— А зачем?

— Чтобы не украли. Поселок у нас шахтерский, мало ли что? А так – надежнее. Зато красота какая!

Это говорил зам. директора шахты, «книголюб»…

Невольно вспомнился эпизод из жизни истинного ценителя литературы Юрия Власова – сильнейшего человека мира в те годы.

Будучи за рубежом, он зашел в один небольшой книжный магазин. Увидев, что владелец, стоя на стремянке, бросает книги на пол, пришел в ярость и устроил грандиозный скандал.

Дефицит. Он, как раковая опухоль, пустил свои метастазы по всем болевым точкам общества. И самое страшное, что эти метастазы продолжают разъедать нас с вами.

Можно прожить без покупки книг. Слава Богу, есть еще библиотеки, друзья, интернет, наконец. Можно прожить без копченной колбасы и прочих деликатесов, но как прожить без общения друг с другом?

Печально, но дефицит закрался уже в наши души.

Встречаешь товарища или приятеля. Он явно торопится.

— Привет!

— Привет.

— Как жизнь? Как там твои?

Останавливаемся, чтобы обменяться рукопожатиями. Не дожидаясь ответа на свои же вопросы, товарищ или приятель, ноги в руки и был таков. И нет желания его останавливать. Ему ведь все равно, что у тебя в семье, какие проблемы и почему на душе так паршиво. Ему некогда.

Помните, у Маяковского: «Гвоздь в моем сапоге страшнее, чем трагедия у Гёте»?

Время неумолимо летит. Быстрее, чем нам хотелось бы. Молодые спешат, чтобы получить «все сразу и сейчас». А те, кто постарше – пытаются успеть сделать что-то доброе.

Песчинки в песочных часах тонким ручейком из одной колбы пересыпаются в другую. Это течет время. И вот уже верхняя колба почти пуста. А что если попытаться на время остановить Время?

Я кладу песочные часы на стол, придав им горизонтальное положение. Передо мной символ Бесконечности…

ЛОРД

— Лорд, ко мне!

Женский голос был мягким и спокойным. Вместе с тем в нем чувствовалась уверенность. Так отдают команды только умным и преданным собакам.

И вот этот умный и преданный уже рядом.

— Сидеть!

Похожий на красивого медвежонка-подростка, но только черный и лохматый. Лорд деловито сел, а потом и улегся рядом с хозяйкой, всем своим видом подчеркивая значимость верного охранника.

На небольшом прилавке из пустых деревянных ящиков призывно лежала всякая всячина для животных: кости, требуха, мясные обрезки от кур, коров, индюков.

Как я заметил, покупали люди и для себя. Время ведь нелегкое, к тому же не предсказуемое, а голод, как известно – не тетка … А тут еще и цены за натуральный продукт кусаются злее самой злой собаки.

Разговорились.

— Ваш?

— Да.

В голосе зазвенела нотка гордости.

— А когда рынок сворачивается, с собой забираете?

— Ну что вы? Он ведь приблудный. В свое время я его выходила и откормила. Прикипели мы друг к другу. А теперь Лорд провожает меня до остановки, а по утрам встречает.

— А ночью?

— Ночью он охраняет мое место, чтобы никто не занял. Правда, Лорд?

Услышав свое имя, пес встал, вопросительно взглянул на хозяйку и, убедившись, что ей ничто не угрожает, снова улегся, положив большую красивую морду на вытянутые лапы. И тут я увидел в мочке его уха круглый желтый жетон. Этот негласный знак «Не трогать!» чертовски шел ему. Без него он был бы как пират без серьги…

Стихийный ежедневный рынок, как палаточный городок, разбивался в ста метрах от «Золотого кольца» рядом с трамвайной остановкой, за домом, в котором раньше был гастроном «Ленинград». До войны.

Лорд… Лорд… Лорд… Я мучительно пытался вспомнить откуда мне знакомо это слово. Визуально знакомо. У моих друзей собак с таким именем не было. Лорд… Лорд… Но мозг мой был уже загружен и как старый компьютер-тугодум все же выдал информацию.

Все газеты наперебой вели полемику: кто же будет «Человеком года» — Ющенко или Тимошенко? Простому люду это было, как сейчас говорят, по барабану. Хрен ведь редьки не слаще.

Не забуду, как я был шокирован, когда увидел на первой полосе популярной тогда городской газеты портрет с крупно набранной надписью: «Человек года – бомж!» Мысленно снял шляпу перед редактором издания. Думаю, что я не один.

А на фото был типичный, я бы сказал, колоритный бомж с холщовой сумкой на плече, на которой красовалось броское и до боли режущее глаза слово: «Лорд».

КИКИМОЛА

Каждый выбирает для себя

Женщину, религию, дорогу…

Ю. Левитанский

            Тихий летний солнечный день. На небе ни единого облачка. Солнце уверенно подбирается к зениту и своими жаркими объятиями заставляет людей, размеренно прогуливающих по набережной, искать тень. Как после этого верить синоптикам, обещавшим сегодня ливни с грозами?..

Жара загнала меня на тенистую аллею, ведущую к только что открывшемуся супермаркету. Многолетние кроны деревьев образовали длинный зеленый шатер. Здесь было даже немного прохладно – чувствовалось свежее дыхание моря.

Импровизированные прилавки, словно магнитом, притягивали к себе отдыхающих богатым ассортиментом – от морских ракушек всех размеров, янтарных бус, коралловых поделок до галантереи, парфюмерии и промтоваров.

Молоденькие и не очень продавцы никого не зазывали и не рекламировали свой товар —  люди сами подходили, смотрели, выбирали, покупали.

Аллея чем-то напоминала Андреевский спуск в Киеве. С той лишь разницей, что вместо булыжников, отполированных подошвами прохожих, дорога была заасфальтирована, и казалась прямой, как взлетная полоса.

Мое внимание привлекла пара молодых людей. Он – в форме морского офицера с кортиком на боку. Высокий, статный, красивый. Лет двадцать семи, не больше. Подумалось: чем не Аполлон, точнее —  морской волк, достойный кисти большого мастера.

Его спутницу я сначала как-то не заметил: не она стала центром внимания. Худенькая, невысокая и явно крашеная блондинка висела на его левой руке, и, немного прихрамывая, пыталась идти в ногу с Аполлоном. На таких, как говорят, природа «отдыхала».

Не менее любопытным был их разговор.

— Дорогая, я хочу тебе к празднику сделать подарок. Давай купим новую сумочку.

— Зачем? У меня уже тли есть.

— Тогда давай плащик присмотрим.

— Я тебе че, моклая кулица, чтоб тляпки лазные мелять?

Его густой баритон и ее капризный и раздражительно-скрипучий голос с «л» вместо «р» вызвали у окружающих разочарование и досаду.

— Не пара она ему, — как голубка, проворковала молоденькая продавщица.

— Да уж… —  Ее поддержала соседка.

— А, может, у неё папа адмирал…

— Любовь зла…

— Везёт же людям. Такой красивый и такая кики…

Она не успела договорить, как спутница «Аполлона» резко обернулась в их сторону и выдала целую тираду:

— Кикимола? Сами вы кикимолы. Все за класотой гоняетесь, любви плосите, куклы малинованные, а я на коленях Бога плосила подалить мне счастье… и доплосилась. Вот!

И она, гордо подняв голову, засеменила за своим избранником.

В ее скрипучем голосе я расслышал нотки и страданий, и переживаний и … обиды. Но глаза были неподдельно счастливыми.

… Дождь неожиданно сорвался с небес с такой силой, что в считанные секунды пробил «шатер» тенистой аллеи и она моментально опустела. Синоптики не обманули.

Не знаю почему, но этот летний дождь показался мне дождем очищения. Я представил, как моряк – красавец своим большим телом прикрывает от дождя свою «кикимолу», нежно гладит ладонями ее волосы, лицо, вытирая то ли капли дождя, то ли слезы.

ЭДЕЛЬВЕЙС

Кафе с экзотическим названием «Эдельвейс» приютилось на краю скалы в нескольких метрах от обрыва, точнее – пропасти. Для безопасности посетителей её огородили невысоким бетонным забором. Лучшего места для смотровой площадки не найти. Как и для торговой точки тоже: днём – кафе, вечером – ресторан. Удобно.

Вид на море с высоты птичьего полета всегда будоражил моё воображение. Ещё бы! Там, внизу, белые пароходы казались бумажными, а баржи – спичечными коробками.

До деловой встречи было около часа, и я решил убить это время созерцанием красоты моря и гор. Все столики практически пустовали: две парочки и обнаженный до пояса крупный мужчина с животом вместо торса. Не считая официантки.

Солнце перешагнуло зенит и снег на вершинах гор стал переливать, как белое платье невесты под вспышки блицев. Тишина (шум моря и голос людей далеко внизу) и красота прямо перед тобой, достаточно только поднять вверх голову. Ассоциативно мелькнула мысль: как снега в Килиманджаро…

И тут вошла она. Как волшебная фея из доброй сказки. Изящная, обаятельная и чертовски привлекательная той красотой, что называют «страшной силой».

На ней было лёгкое жёлтое платье, короткие рукава и воротник которого оттенял белый шелк. Воздушный серебристый шарфик, замысловато наброшенный на шею, подчеркивал южный загар молодого тела. За руку она держала девочку – подростка, также одетую легко и изящно.

Похоже, дочка.

Я мучительно вспоминал, что же мне напоминают эти цвета: жёлтый, белый и серебристый? И все-таки вспомнил – цветок эдельвейс. Это его цвета. Это он создал собой образ труднодоступности, любви и удачи.

Пока она пила заказанный кофе, а девочка ела мороженое, я пытался угадать, кто она и чем занимается. Но у меня ничего не получалось. Виной тому – её грустные глаза, в которых печаль, боль и тоска порождали в ней неуверенность. Это чувствовалось по взволнованным движениям рук, частом повороте головы в сторону входа…

Мне до того стало жаль её, что я достал ручку и решил написать на бумажной салфетке всего четыре слова: «Не грустите. Всё образуется». Непроизвольно, сам не знаю почему, написал поэтические строчки:

Хочется согреть тебя заботой,

Подать перчатки, шарфик повязать

Не для себя, пусть даже для кого-то,

От всех забот тебя оберегать…

Пока не исчез этот внезапный и добрый, как мне казалось, порыв, я встал, подошёл к их столику и положил перед ней вдвое сложенную салфетку.

…Приближалось время деловой встречи. Я уже привстал, чтобы уходить, и в этот момент увидел, что Эдельвейс (как я мысленно назвал её) развернула моё послание, прочла его и вдруг, сильно скомкав, бросила на стол. Тут же она резко вскочила, потянула девочку за руку и они быстро покинули кафе.

Я оторопел. Обидел чем? Показался навязчивым? Хамом?

Пока я терялся в догадках, Эдельвейс быстро вернулась, подошла к столику, взяла смятую салфетку со стихами, разгладила её и так же быстро, как и первый раз, вышла.

Женская логика безгранична.

Больше я её не видел.

 

 

ДОЛГОЕ ЭХО

Быль

В шахтерских поселках, что на Донбассе, с незапамятных времен живет легенда о сказочных богатырях, которые всю ночь из-под земли выкатывают на поверхность солнце, чтобы утром люди могли радоваться чудесам природы: росе, цветам, молодой утренней заре. И еще терриконам, которые лежат повсюду, словно огромные шлемы, разбросанные усталыми руками тех самых подземных богатырей…

Эта красивая легенда передавалась по наследству, как в богатых семьях фамильные драгоценности. Скорее всего, она и стала истоком шахтерских династий…

ДВА ИВАНА

Окна их домов смотрели так близко друг на друга, как любой человек на свое отражение в зеркале. Улицу между окнами заменяла выложенная кирпичом дорожка шириной в три футбольных мяча. Потому мальчишки всегда убегали к террикону, который завис над их неказистыми домами, словно большой и темный медведь. Здесь было раздолье. Летом – прохлада, зимой – готовая горка для санок и лыж.

Беззаботное босоногое детство: смелые мальчишечьи поступки от спасения воробьев от кошек до: кто выше сумеет подняться по террикону. Он, террикон, конечно, не Эверест, но все же…

А еще оба Ивана мечтали стать, как их отцы, шахтерами. У них даже любимая игра была связана с будущей профессией: перемажутся углем так, что только глаза и зубы сверкали, как у негров.

— Еще успеете черту костры разжигать, – шутили старшие.

… Не успели.

Детство закончилось 22 июня 1941-го года.

Отцы ушли на фронт сразу. А матери и вздохнуть не успели, как мальчишки, став неподконтрольными отцовским ремням, прихватили с собой фонари, веревки, ножи и компас (как в книге о Томе Сойере), и рванули на фронт.

До фронта они, конечно, не дошли. Около месяца блуждали по окрестностям незнакомых сел, прятались от немецких машин и танков в оврагах и посадках, питались, чем придется, и, если верить компасу, упрямо шли на запад. Под Краснодоном их «приютили» лесные ополченцы, ставшие ядром будущего партизанского отряда. Куда было девать добровольцев «повоевать»? Назад – нельзя: так уже немцы. Вперед – тоже. Там давно враг.

Так два Ивана из шахтерской Макеевки стали широкопрофильными бойцами партизанского отряда – «старшими куда пошлют».

Мальчишки мужали вместе с отрядом. Гордились, что приносят пользу Родине. Только все чаще становилось не по себе, когда совесть заводила дружбу с тоской – как там наши матери без нас? Но что сделано, то сделано. Обратной дороги не было…

КЛЯТВА ДРУГУ

Казалось, что вот-вот война закончится. Осталось совсем немного, еще чуть-чуть… Но у войны, как и у смерти, коса длинная. И почти на пороге. Победы подкосила она одного из друзей: осколком мины ему разрезало грудь. Да так, что было видно, как бьется сердце умирающего…

— Если выживешь, Ваня, посади за меня на родине дерево. Я не успел это сделать… — прошептал он.

— Я посажу за тебя тысячу деревьев, — поклялся друг. – Но ты только не умирай…

Клятва была короткой, как выстрел. Только вместо пули было слово. Слово солдата.

ПАМЯТНИК У ДОРОГИ

Кто хотя бы однажды бывал в Макеевке в районе шахты имени Ленина, не мог не заметить вдоль дороги перед административным зданием маленький сквер и скромный белый памятник с барельефом солдата, держащего на руках умирающего товарища…

На свою скромную послевоенную шахтерскую зарплату установил этот памятник Иван Алексеенко – впоследствии ветеран шахтерского труда.

А через дорогу, перед Дворцом культуры, разбит парк. Шумят, ставшие большими березы, клены, тополя.

Сегодня мало кто помнит, как худенький парнишка в солдатской форме в зной и слякоть долбил твердую целинную землю и высаживал дерево за деревом.

Коллеги-шахтеры подшучивали:

— Ваня! Бросай это дело. В пивбар свежее пиво привезли! Оно тебе надо?

А Иван, как одержимый, после смены – на рынок, за саженцами, а в каждую свободную минуту – на целину будущего парка.

Это позже шахтеры и жители поселка оценили старания своего земляка. От ливня их прятали кроны деревьев, они же спасали от палящего солнца…

Десять тысяч деревьев посадил Иван Алексеенко в память о друге.

Когда в далекое мирное время эта неординарная весть долетела до Киева, приехал корреспондент «Правды Украины» писать очерк о местном герое. Председатель профкома удивленно переспросил журналиста:

— Десять тысяч? Какие там десять тысяч? Ну, если девять тысяч есть, то хорошо. Мы пытались посчитать. Да, за свои кровные…

Бездушие и равнодушие, как и чванство, были, есть и, к сожалению, будут всегда. Как и Иваны, на которых земля держится.

Сегодня полувековые деревья своими мощными кронами словно переговариваются между собой, донося до нас долгое эхо Великой Отечественной. И все бы ничего, но слушать это эхо все чаще не дают взрывы и разрывы снарядов новой и никому ненужной войны…

СМЫСЛ ЖИЗНИ

Ох, лето красное! Любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль,

да комары, да мухи…

А.С.Пушкин

Как ни странно, но эти строчки великого поэта часто приходят на ум на берегу водоемов: ставка, залива, реки, моря или океана. Их сохранила память из далекого детства после знакомства с настольной тогда книгой «Родная речь» с припиской внизу: «Учпедгиз». По наивности я был уверен, что это автор учебника – киргиз по национальности.

Сегодня мне стало обидно за поэта. А как же тогда его знаменитая поэма «Бахчисарайский фонтан»? Или в первой половине девятнадцатого века на южном берегу Крыма были и мухи, и комары? А, может, все проще? В суете сует литературный гений просто забыл о тонких особенностях полуострова? Надо будет посмотреть, когда Пушкин написал «Осень». Может быть, до поездки в Крым? Тогда все станет на свои места …

Так или примерно так рассуждал я, лежа на берегу Черного моря в сказочном Мисхоре, поочередно подставляя южному солнцу части слегка подрумянившего тела. Закрыв глаза, рисовал наиболее значимые картинки из своей жизни…

… Ленка, Ленка, голая коленка! Почему же у нас с тобой так ничего не получилось? Может, внимания уделял мало? Так, нет. А, может, наоборот – слишком много? И эта моя забота просто приелась, как куча пачек мороженого в один присест? Или я не угадал тобой любимые цветы? Вместо ромашек нужно было дарить розы или хризантемы?  И самое обидное, что наши отношения, бурно достигшие своего апогея, вдруг резко пошли на спад…

Так бывает. Со многими. Но почему именно со мной? Закономерность, не поддающаяся здравому смыслу или прихоть непредсказуемой девчонки? Все может быть… Как там в песне поется: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло…»

А с последним местом работы что получилось? Только, как говорится, стал на ноги, заработал уважение и авторитет и – бац! Фирму закрыли. Досадно…

Щедрое южное солнце разморило тело. Перед закрытыми глазами замелькали пучки разноцветных огней. Да это же праздничный салют в родном городе! Но тогда почему так много шума? Нет, это не салют. Это «грады» бьют по Донецку и несут разруху, горе, смерть…

Очнулся в поту. Море шумело так, как будто исполняло на «бис» знаменитую симфонию Шостаковича. Перевернулся на живот, осмотрелся. Прямо передо мной на большом валуне сидела девушка. «Как русалка», подумал. Только красивее. На коленях лежала толстая книга, а ее хозяйка, закрыв глаза, доверчиво подставила лицо солнцу.

Похоже, она немного обгорела. Об этом говорила футболка, надетая на мокрое тело. Конечно, девушка была хороша, но мое внимание привлекала надпись на ее груди. Хотя и грудь тоже – красоту ведь не спрячешь под одеждой…

На рисунке восемь фигурок – символический процесс эволюции человека: от пещерного неандертальца до сильного и крепкого мужчины с копьем в руках. А вот дальше – регресс: медленное угасание жизни – от немощного старика до могильного камня. И непонятная (для меня) надпись на английском языке. Всего пять слов.

Любопытство, как говорят в народе, не нахальство, а метод познания. А оно, это любопытство, прямо распирало меня. Выждав нужный момент, когда девушка встала и начала собираться покинуть пляж, я подошел к ней:

— Простите великодушно мое невежество, — как мне показалось, елейным голосом спросил, — что означает эта подпись? И уставился глазами в ее грудь.

Она не сразу поняла, о чем я. Потом стряхнула с груди остатки песка и спросила:

— Эта? —  И ткнула пальчиком на незнакомые мне буквы.

Я кивнул.

— Дословно: «Что-то пошло не так» …

Я готов был зарычать, как незаслуженно обиженный пес. Вот он – ответ на все мои бредовые пляжные вопросы: и не сложившуюся любовь, и неудачный старт на новом рабочем месте и эту проклятую и никому ненужную войну.

«Что-то пошло не так» … Как заклинание, мысленно повторял я эту сакральную фразу.

«Что-то пошло не так» … И тут одна мысль начала цепляться за другую: может это Бог перестарался и что-то перемудрил? Нет, конечно. Скорее всего, он сделал это сознательно, чтобы мы, люди, сами принимали решение, как поступать, достигнув высшей точки совершенства. Сумеем? Возможно. А пока «Что-то пошло не так» …

ЛЮБОВЬ СЕРДЦА И СЕРДЦЕ РАЗУМА

эссе

Говорят, что любовь приходит с молоком матери. У меня любовь пришла с ее слезами.
… Захожу в дом и вижу – мама сидит на стуле, уронив голову на колени, и плачет. Спрашиваю: почему она плачет. И вдруг сам разрыдался, увидев в руках матери фотографии, где они вместе с отцом. Мама сказал, что папы больше нет – он умер в больницу, после обычной операции на аппендицит. Как же теперь жить, если его больше нет с нами?..
Так в пять лет закончилось мое детство. Но жизнь продолжалась. Непросто, трудно и без излишеств: мать воспитала нас четверых одна. Но мы без страха смотрели в завтрашний день, так, как, знали, что есть мама, которая позаботится о нас и будет с нами всегда. Защитит нас от всех бед и невзгод и даст силы достойно жить. Жить подобно солнцу, испускающему свет во все стороны. Но человек устроен так, что едва родившись желает обрести все и сразу. Хотелось петь, заниматься музыкой, литературой, писать стихи.Тяга к занятию музыкой была настолько велика, что в свои девять лет уже пел на импровизированной сцене сельского дома культуры. Пел, как говорится, душой: семья не могла позволить себе такую роскошь, как учеба в музыкальной школе.
Время идет, бежит, летит. Закончился один год, а на пороге уже следующий. Лично я расстаюсь с уходящим городом всегда с чувством грусти и радости. Грусти, потому что каждый его день – это прожитый день моей жизни. Радости, потому что появляются новые надежды на ожидание лучшего.Может быть, и чуда.
Мне приятно петь и читать свои стихи моим слушателям, радовать и находить отклик в их сердцах. Стихи и песни наполняют смыслом мою жизнь. И, если они помогут кому-то стать сильнее духом или обрести веру в лучшее, я буду счастлив.
Создавать песню, написать стихотворение — равносильно тому, что построить дом. Построить так, чтобы люди в нем получали удовольствие, были счастливы, любили и были любимыми. Из практики знаю: неудобные строения обречены на запустение, как и без души написанные стихи и песни – на забвение.
Самое главное — это любить людей, любить свое окружение, и если всесильная любовь пронзит твое сердце, жить станет намного легче.